Итальянская версия сайта

Тексты

Фрагменты в переводе

Альдо Нове

Мария и Новые бедные

Перевод с итальянского: коллектив переводчиков
Москва, СМИ. 2016

подробнее

Перевод: Михаил Визель

История Роберты

Десять лет назад, сочиняя «Супервубинду», я хотел рассказать о поколении тридцатилетних, у которых нет будущего.
Прошло десять лет. Будущее так и не наступило — и мы чувствуем это кожей.
Мы все еще дети — вопреки всему.
В Средние века в четыре года пора было выходить работать в поле.
Вам попадались средневековые изображения полевых работ? На них нет детей. То есть вообще-то есть. Их можно узнать по маленькому росту. Карлики — это дети.
Какой-нибудь художник, в припадке черного юмора, мог бы перевернуть и актуализировать картину. И создать портрет мегаполиса, наполненного детьми.
Те, что пониже — это дети.
Те, что повыше — дети на несколько десятков лет старше.
Мне возразят, что это преувеличение, что есть сорокалетние, которые вполне устроены в жизни и адаптированы. Есть. Только их мало.
На самом деле — очень мало.
А те, кто не устроены, — это не одни только лентяи и неудачники.
Не те, кто ничему не учился. И не те, кто не хочет работать.
Разумеется, кое-кто из них подвержен греху гордыни. Самонадеянности.
Они уверяют себя, что, получив диплом по какой-нибудь гуманитарной специальности, они потом должны учить ей других.
И вбили себе в голову странные фантазии, почерпнутые в странных текстах далекого прошлого, — того прошлого, что осыпалось еще во времена Вальтера Беньямина, а сейчас наполнилось фирменными тортами, куклами «Маттель», детскими наборами «веселые хирурги», комиксами про веселых утят…
Странные тексты из прошлого…
«Культура».
Возьмем любой из них, из этих странных текстов прошлого, например — «Интеллектуальный труд как профессия» Макса Вебера, который завершается так: «Лишь тот, кто уверен, что не продвинется меньше, даже если мир, с его точки зрения, слишком глуп или вульгарен для того, что он ему хочет предложить, и в состоянии сказать перед лицом всего: “неважно, продолжим!”, только такой человек имеет «призвание» к преподаванию»1.
Это прекрасная фраза.
Она определяет, каким качеством должен обладать тот, кто полагает, что ему есть что сказать.
Чему-то обучить.
Применим ее к сегодняшнему дню.
Для начала — к «абсолютно нормальному» случаю Роберты.

*
Меня зовут Роберта, мне сорок лет, я живу в Риме, получаю двести пятьдесят евро в месяц…

Двести пятьдесят евро в месяц?

Я работаю в школе рабочей молодежи, с 18 до 22.30. Двести пятьдесят евро — это то, сколько я получила в прошлом месяце. Гроши. Я не бросаю эту работу почти по инерции, для галочки. У меня почасовой контракт, — то, что раньше, до введения новых правил, называлось «условно-продолжаемым контрактом», да всё еще таким и остается. Он должен был поменяться, но в министерской неразберихе никак руки не доходят. Из сорока преподавателей в нашей школе двадцать в штате, а остальные получают «в конверте». Это влиятельная школа, так что она под защитой и проверки ей не страшны.

А помимо этого?

Еще я вкладываю силы в то, чтобы, вместе с подругой, поддерживать женское печатное бюро, — для женщин. У нас есть веб-страничка, которую мы обновляем каждую ночь. Эта работа нравится мне куда больше.

А сколько ты зарабатываешь в этом бюро?

С экономической тоски зрения — нисколько! Но сейчас мы связались с одним человеком, который предлагает развить нашу веб-страничку и продать бюро как готовый проект.

Чем ты еще занимаешься, для заработка?

В данный момент преподаю еще на вечерних курсах в области, один вечер в неделю. Но это работа на определенное число часов, пятьдесят, и точно закончится. Потом — каждые пятнадцать дней я сотрудничаю еще с другой школой, где мы придумали курс журналистки для детей. Эти занятия на самом деле мне все очень нравятся, но поскольку они все случайные, оплачиваются мало и нерегулярно, то не дают мне никакой уверенности. Когда у меня концы с концами не сходятся, мне помогает мать. Трудно так жить. Стараешься думать, что нас много таких, но этого утешения мало, чтобы победить тоску от такой полной неопределенности. Когда тратишь основные силы на то, чтобы наладить повседневное существование, трудно, очень трудно думать на перспективу. Даже чувства, даже любовь к тому, что делаешь, трудно поддерживать.

Заботясь о ежедневном выживании, мало чего добьешься.

К сожалению, это так. И если ты, подобно мне, вырос со страстью к политике, приходится ее забросить, потому что надо думать только о выживании. Реальность постоянно вторгается на твою территорию. Ты изо дня в день отдаешь себе отчет, что твой диплом, десятилетия твоего опыта не имеют с точки зрения контракта никакой ценности, что в плане работы ты никто. А ведь в сорок лет начинаешь подводить первые итоги. Пожалуй, даже задумываться: «ОК, я могу работать хоть по шестнадцать часов в день за небольшие деньги, потому что мне это нравится, но через несколько лет я так не потяну физически». Так вот и начинаешь нервничать, портить себе жизнь.

Как ты себя представляешь лет через десять?

Очень сложный вопрос. Мне не удается представить себе что-то определенное. Надеюсь, что все будет не так печально. Знаю только, что через десять лет у меня не будет больше столько сил, как сейчас, чтобы справляться со всем этим. Уже теперь бывают моменты, когда я чувствую себя очень, очень усталой. Я подумываю о том, чтобы все бросить. Это смертельная усталость, которая порой тебя охватывает, которая говорит тебе уехать туда, где тебе не придется бороться по пятнадцать часов в день, чтобы заплатить за квартиру. Подальше от такого невозможного для жизни города, как Рим. Подумываю даже о том, чтобы уехать из Италии, — участвовать в конкурсе на вакансию преподавателя за рубежом, но, не будучи в штате, это очень трудно. Но если бы мне удалось это сделать, я могла бы платить пятую часть той квартплаты, что плачу сейчас. Этот город, который я выбрала двадцать лет назад, когда из Калабрии приехала учиться в университете, я всегда любила. Но сейчас жить здесь стало вправду трудно.

Раньше, как я понимаю, было не так.

Я приехала сюда, чтобы учиться, и решила остаться. Под большим влиянием эмоций, с энтузиазмом. Полагаясь только на себя. Всё, что я построила, — всё здесь. Мои друзья, мои связи. Но в течение дня, с его сиюминутными проблемами, на передний план выходит другое: то, что ты строил десятилетиями, не помогает тебе выживать, день за днем. Ничего не попишешь. Я выхожу из школы в десять тридцать, не вижу друзей, не хожу в кино. На выходных я пытаюсь связать ниточки, но когда ты раздавлен заботами…

Вернемся еще на минуточку еще дальше в прошлое, в старшую школу…

Я закончила ее в Козенце2. Там я впервые начала ходить на феминистские группы, в четырнадцать лет — во втором классе лицея. Помнится, это было около восьмого марта, и я, не имея никакого опыта в политике, отправилась на одно мероприятие. Оно меня очаровало. У нас дома политические прения шли очень бурно. Моя мама была убежденной демохристианкой, а отец — активистом «Партии пролетарского единства». Они не спорили, они ругались. Так что мой отец, несмотря на свою политическую вовлеченность, не хотел, чтобы я интересовалась политикой, потому что она отбирает время у учебы. Если узнавал, что я должна была участвовать в каком-нибудь собрании, то запирал меня в комнате… а мой брат, он пятью годами старше, политикой не интересовался.

О чем ты тогда мечтала?

На самом деле я мечтала убежать из провинции и стать писателем. Хотела писать романы. Потом, к счастью, этого не случилось… помимо политической активности, там, в Козенце, единственной моей мыслью было оставить провинцию, и приехать в Рим учиться в университете. Так я и сделала. Это были бурные годы. Я начала посещать женские группы, сотрудничать в журнале феминистского движения. Прекрасный опыт. Определяющий. Политика мне много дала.

А сейчас политика тебе что-нибудь дает?

Я тебе уже сказала: трудности в личной жизни, проблема выживания, — разъедают. Я отдаю себе отчет, что не в состоянии следить за происходящим. Приходится ограничивать себя, делать свой выбор.

Например?

Например… Ну, например, материнство. Я отправилась на митинг в поддержку Джулианы Згрены3, и мои подруги с маленькими детьми говорили, что завидуют мне — тому, что я могу выйти на площадь и не беспокоиться о маленьком ребенке, который нуждается в заботе. А я завидовала им — тому, что у них есть ребенок, о котором нужно заботиться! Это очень нездоровая в целом ситуация, почти трагическая, позорная — несмотря на все наши битвы.

По-твоему, эта нездоровая ситуация касается в основном женщин?

По-моему, да. За исключением исторически сложившихся маленьких отвлеченных привилегий (которые иногда оказываются не отвлеченными, а реальными). Я опираюсь на свой непосредственный опыт и наблюдения. У женщин больше хлопот. При временной работе не до ребенка, точно говорю. А если дети у тебя уже есть, мы обнаруживаем в них свои собственные неврозы, собственную неуверенность. Мы, женщины, все немного того… одним словом можно всё объяснить.

Каким же?

Неадекватность.

В смысле?

В смысле невозможности встретиться с разными вещами лицом к лицу в лучшей форме, спокойно, с необходимой дистанцией. Наверно, это общая проблема. Но для женщин она означает еще ответственность — оказаться не в состоянии быть той матерью, которой она должна быть. Это вызывает ярость, грусть. И всякая попытка создать что-то другое проваливается. Ты чувствуешь себя одинокой. Мы все чувствуем себя одинокими.

Вернемся к тебе, к твоим университетским годам.

Моя семья никогда не была зажиточной, так что я работала и училась одновременно. Всегда на каких-то временных халтурах. Отчасти и поэтому у меня ушла уйма времени на то, чтобы получить диплом.

А после диплома?

Основала маленькое агентство, работала в одной частной школе — всегда с поддержкой моей матери.

А что твоя мать думает о тебе сейчас?

Она ужасно беспокоится. Она очень мнительна и, разумеется, волнуется из-за моего шаткого положения. Я постоянно обманываю ее ожидания. А она, стало быть, постоянно старается меня не осуждать. Она мне помогает. Но очень нервничает. В том числе и потому, что сейчас, в моем возрасте, это я должна бы помогать ей.

Был ли какой-то момент, когда ты почувствовала, что положение вещей навсегда изменилось?

Последние два года. Я начала постоянно задумываться о том, чтобы вернуться домой, и это непросто, когда ты всеми способами, десятилетиями, пытался что-то выстроить… двадцать лет — не пустяк. У меня по-прежнему прочные связи с Козенцей. Прошлой осенью я всерьез решила было все свернуть и вернуться туда. Но дело в работе.

В Козенце — там еще хуже, чем в Риме...

Гораздо хуже. Потому что здесь, работая в сорока четырех местах одновременно по пятнадцать часов в день, я выкручиваюсь, а в Калабрии работы просто нет. Я решила даже, что дело в моей гордыне, в нежелании возвращаться назад, но это не гордыня, это действительность. В Калабрии работы нет. На самом деле это было не желание вернуться, а желание получить возможность остановиться, отдохнуть, которое трансформировалось в желание вернуться…

Вполне законное желание.

Законное, да. Я в этом очень нуждаюсь. Но не могу себе позволить. Если я остановлюсь — что случится? На самом деле, я бегу от обыденности. Но она — повсюду. Если бы у меня были деньги на обыденную жизнь, я бы жила обыденной жизнью. Но я так измолота повседневными заботами, что не могу сосредоточиться на размышлениях о будущем. Вот уже несколько лет я думаю о том, чтобы завести ребенка, но я не могу это сделать. Просто не могу. Я не самодостаточна. Это не только вопрос денег. Тридцать лет назад можно было завести ребенка и без денег, — существовала структура, которая поддерживала тебя в роли матери. Сейчас ты одна. Совершенно одна. Ощущаешь себя пустой шиной. Всего двадцать лет назад так не было. Сегодня ребенок — это роскошь. Невероятная роскошь. Статистика говорит: для того, чтобы вырастить ребенка, нужно двести тридцать тысяч евро. Это еще одна моя печаль — ко всем прочим.

А именно?

Слышать, что желание иметь ребенка сегодня просто незаконно. Все тебе это повторяют. Пока ты сама в это не поверишь. Так что наконец даже не понимаешь — чего ты, собственно, хочешь. Чувствуешь свою эмоциональную замкнутость. Чувствуешь себя девочкой сорока лет. Не думаю, что такое происходило хотя бы поколение назад.

Сейчас мне придется задать тебе вопрос в духе ночного «шоу со звездой», но, думаю, после такого разговора он имеет смысл: что для тебя счастье?

Возможность иметь время для того, чтобы разобраться. Чтобы понять — что происходит, без необходимости мчаться, чтобы выжить. Это значит суметь остановиться, чтобы задаться вопросом о собственном существовании, не раздавленном под грузом обыденности, которая все деформирует, все в себя включает… всё несется мимо, а я никак не могу заняться чем-то осмысленным. То есть я не могу сказать, что мне не нравится то, чем я занимаюсь. Но частенько приходит гаденький вопрос: «Какой во всем этом прок? Что ты делаешь во времени-пространстве, что?» Так вот, счастье для меня — это найти условия, в которых я смогу сформулировать ответ на этот вопрос, который давит на меня все больше и больше.

И если в этой обыденности не найдется условий, чтобы найти ответ на свой вопрос, как справляться с ее давлением?

Разными способами. Конечно же, с помощью самоиронии. Это мощнейшее оружие. Стараться не относиться к себе слишком уже всерьез — эмпирический вид спасения. И это работает. Но в конце концов требуются чудеса равновесия.

Ты всегда придерживалась левых убеждений.

Да.

Что это значит сегодня — быть левой?

Относиться с предельным уважением к вопросам, которые возникают не только в твоем округе, но — повсюду, во всем мире: справедливость, человеческая жизнь. Для меня быть левым значит также, что перемены возможны. По-прежнему. Несмотря ни на что.

А другая сторона? Что значит сегодня быть правым?

Цинизм. Лицемерие по отношению ко всем ценностям. В том числе — к ценности самого слова «ценности». Я в ужас прихожу от мысли, что весь Рим завешан плакатами, отрицающими саму идею «родины». Трудно найти противоядие для такой безнравственности, такой вульгарности.

Ты преподаешь. Какими тебе видятся сегодняшние ребята?

Потерянными. Зависимыми от упрощения реальности, которое трудно поддерживать, потому что это не правда, и поэтому вызывает беспокойство. Так что как преподаватель я постоянно спрашиваю себя: как заронить семена сомнения, критического подхода в людях, которые и без того уже запуганы? Сегодняшние ребята агрессивны, потому что нуждаются в человеческом, душевном признании. Чтобы занять свое место в мире без страха. Чтобы как раз понимать, что перемены возможны.

_________________________________
1 Нове сознательно или непроизвольно смешивает два доклада, прочитанные Максом Вебером в 1918-19 годах: «Наука как призвание и профессия», в котором, однако, приводимого пассажа нет, и «Политика как призвание и профессия», который действительно завершается практически идентичным пассажем, но не про преподавание, а про политику: «Лишь тот, кто уверен, что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком глуп или слишком подл для того, что он хочет ему предложить; лишь тот, кто вопреки всему способен сказать “и все-таки!”, — лишь тот имеет “профессиональное призвание” к политике» (пер. Ю. Н. Давыдова). Возможно, такое смешение объясняется тем, что оба доклада вышли в Италии под одной обложкой и под общим названием «Интеллектуальный труд как профессия» в 1948 году, и были переизданы в 2004 году в «Эйнауди» — в той же серии, что сама «Роберта» (прим. пер.).

2 Город в Калабрии, 70 тысяч жителей.

3 Джулиана Згрена – известная итальянская журналистка левой ориентации, похищенная исламистами в Багдаде 4 февраля 2005 года и освобожденная 4 марта того же года. При операции по ее освобождению погиб сотрудник итальянской спецслужбы, а сама она была ранена.