Итальянская версия сайта

Тексты

Фрагменты в переводе

Ву Минг

Утка, фарши­рованная механи­ческим апельси­ном

Torino, Einaudi. 2011

подробнее

Перевод: Екатерина Головко

IN LIKE FLYNN

Это был не опий, а все остальное. Побег сломя голову, отъезд, беспорядочные связи и пьянки во время путешествия, грабеж, драка... Только после этого появился опий, высаженный на хорошо пропитанную виски, шерри, вином, пивом почву. Никогда не снижать градус: если ты начал с виски и бренди, ради бога, не пей вино и, ради всего святого, не пей пиво. Еще до того как зайти в курильню, Флинн и Эрбен уже были вдрызг, но они заслужили отдых, после пережитого напряжения. Если человек подвергает себя риску быть стертым в прах, потом его грабят, потом он снова рискует своей жизнью, если в двух разных городах его преследуют по переулкам вооруженные мачете и ножами – да, у него есть все права на то, чтобы потом немного расслабиться. Сейчас, расслабившись, Флинну хотелось говорить, говорить, говорить. Он болтал без умолку битых полчаса: детство, Тасмания, Англия, преподаватели-педики в колледже, Новая Гвинея, каннибалы, крокодилы, его шлюха мать, так себе фильмец о Баунти... Эрбен слушал его с закрытыми глазами. Откровенно говоря, он казался мертвым: если бы не несколько смешков, Флинн подумал бы, что он в отключке. Пьяные фрицы всегда впадают в забытье. Он математик. Эрбен – нет, если честно, Эрбен был больше профессором, чем фрицем: в его выпивании был некоторый метод.
В комнате их было трое: Флинн, Эрбен и незнакомец. Невысокий, смуглая кожа, черные волосы. От тропической жары воздух становился тяжелым. Флинн был голый, как червь в носках. Он сидел на плетеном кресле с полувозбужденным членом, рассказывал и постоянно трогал себя, рассеянно. Сыпал анекдотами. Эрбен, с голым торсом, растянувшийся на маленькой софе, издавал загробные смешки. Коротышка сидел как факир на циновке, покуривал, покашливал и внимательно слушал, не пропуская ни слова. Китайцы были очень сдержанны: появлялись ниоткуда, заправляли керамические трубки и, казалось, растворялись в дыму.
 – Этого я тебе еще не рассказывал. Спорт: когда я был мальчишкой, во дворе у моего соседа были утки. Тасманские утки. Они отличаются от других уток, они больше и злее, их можно выпускать на бои, как петухов. Интересно, почему об этом никто еще не подумал? Если я вернусь в Тасманию – сразу займусь этим бизнесом. Что для этого надо? Увидишь, что в Тасмании не случится того, что было в Маниле. В общем, было шесть или семь уток, которые ели корм, мне было десять или одиннадцать лет, и я хотел хоть как-то занять свое время. Моя мама лежала в кровати с нервными срывом, мой отец где-то изучал своих животных, и я тоже каким-то моим способом изучал животных, через некоторое время я начал изучать телочек... В общем, как молодой преемственный зоолог – к тому же! – я начинаю наблюдать за этими утками, я уже говорил, что их было шесть или семь? Короче, у этого соседа были еще и собаки, свиньи и всякая другая живность... Появляется он с миской объедков и кидает их во дворе. Там есть и большой кусок мяса, вареного, жирного, мерзкого. Утка приближается и хвать! – заглатывает целый кусок...
 – Утки не етят мясо... – выдал Эрбен треснувшим голосом.
 – Дай мне закончить, Спорт, и я знаю, что они его не едят, здрасьте приехали, у них нет зубов! Но тасманские утки – это забавные создания, как только видят что-то, сразу заглатывают, потом, если это не было съедобно, высерают. И правда, через десять минут, я вижу, что утка целиком его и вывалила, не переваренный, чуть чуть припорошенный дерьмом, и тут-то мне пришла в голову идея: бегу домой взять моток бечевки, собираю мясцо, мою его немного под водой, просовываю туда бечевку от одного конца до другого и завязываю узел. Бросаю мясцо утке, которая сразу же берет его в рот и заглатывает вместе с бечевкой и всем остальным. Через десять минут, вот он, тут как тут, выходит. Теперь бечевка заходит через рот и выходит сзади, следующий! Вторая утка заглатывает, бечевка заходит и выходит из двух уток подряд, вперед третья! Затем четвертая, пятая... Я назвал это живые бусы. Шесть или семь уток, объединенных одной веревочкой. Я сразу же разжился на этой находке: районные ребята платили за то, чтобы посмотреть на животин, которые были вынуждены идти все в ряд! Флинн выпустил подвывающий смешок. Сбоку от него материализовался китаец, который заправил его трубку и исчез. Коротышка улыбнулся, история ему понравилась. Эрбен медленно скользил в состояние забытья.
– Итак, Спорт, моя судьба делать деньги на пернатых, признай, что идея c Сатаном была совсем не плоха, да, все пошло наперекосяк, но мы могли бы сделать неплохие деньги, нет? – Зарапотаешь польше на опезьянах. Ловишь и протаешь лабораториям, тля экспериментоф. – Самое длинное предложение, сказанное Эрбеном с тех пор как они зашли в курильню.
– Может, но ты хочешь поставить в сравнение тот холодок, который тебе дают петухи? Конечно, ты рискуешь своей шкурой. Черт, ты видел их, с палками и кинжалами? Если бы они нас догнали, они бы отдали нас на корм свиньям. Или уткам, которые потом вывалили бы нас по частям, ха-ха! Но мы повеселились, э? Нет ничего более увлекательного, невозможно не воодушевиться, ты слышал как они все орали: “Убейте его! Убейте его!” Ничего не поделаешь, это зов крови. Да, деньги играют свою роль, но то, что хочет человек это крови... да хрен я дам ему мою! Как все-таки звали эту сволочь?
– Иносанто... – прохрипел Эрбен. Коротышка, в клубе дыма, казалось, навострил уши. – Извините, что я вмешиваюсь... – вмешался он. Флинн повернулся к нему, как будто впервые заметив его присутствие. Сощурив глаза и нахмурив лоб, медленным и преувеличенным жестом. Незавершенная статуя думающий-пьяный. У коротышки были длинные бакенбарды, длинные волосы, собранные на затылке, “гусиные лапки” у глаз. Потрепанный жизнью пятидесятилетний. Он был обмотан в европейские одежды, широкие и поношенные, состарившиеся вместе с ним. Флинн расплылся в улыбке:
– Да что вы, Спорт! Мы здесь все друзья, родственники, братья. Все делаем одно дело! 
– Не совсем, он сепя не лапает... – уточнил Эрбен.
Флинн посмотрел себе между ног: левая рука, большой палец опущен вниз, держала крепко уже набухший пенис. – Подумать только, я даже не заметил ничего... У меня это само собой получается... – Отпустив хватку, засунул его в трусы. – Надеюсь, что я вас не оскорбил, господин.
– Никаких “господ”: Лео, называйте меня просто Лео. Я родился в Италии, но путешествую по южным морям уже двадцать пять лет. Отбыл из Генуи в 1908 году и больше не возвращался в Европу. С кем имею честь говорить? 
– Меня зовут Эррол Лесли Томсон Флинн, к вашим услугам. Зовите меня просто Эррол. Мой приятель, это доктор Херман Фредерик Эрбен, неметц из Кермания. Кто теперь итет? Итет я, итет Эрбен! 
– Я афстриецц, турак. Я ротился в Вене. И уже три года я гражданин Америки...
– Как ты и говорил, Эррол, – снова заговорил Лео. – Мы все одинаковые. Мои друзья и родственники не в Италии, а в борделях и курильнях Южно-Китайского моря: здесь в Гонконге, в Сингапуре, в Джакарте... и даже в Маниле, где я со многими знаком. Я слышал, некоторое время назад вы назвали...
 – Иносанто, – повторил Эрбен из своей галактики.
– Вы говорите о том самом Мануэле Иностанто, короле шлюх в Маниле? Человеке, который контролирует все пари, запрещенные игры, все нелегальные действия на острове Лусон? Говорите... о сукином сыне, который сделал мне это? – 
Сбросив подтяжку, он поднял рубашку до пупа. Безобразный шрам пересекал его живот с юго-востока до северо-запада.
Ach, so! – прокомментировал Эрбен, поднимаясь на локтях и уставившись на рану.
 – Ого-го, Спорт! – выдал Флинн. – Я еще не закрыл пасть ни разу с тех пор как мы тут, а смотрю и у тебя есть, что рассказать!
 – Не очень длинная и не очень оригинальная история, – сказал Лео. – Это случилось десять лет назад, в одном из борделей Манилы. Барышня, которую я выбрал, сделала все неправильно, и я кончил сразу же, минуты не прошло. Я заплатил за час, поэтому попросил вернуть деньги. Владелица, дряхлая испанка, которую звали Кармен, обругала меня, и тогда я взбесновался. Вызвали хозяина, который как раз и был Иносанто. Тот мне сказал: “Добрый вечер”, затем вытащил ножище и раз! Я выбежал на улицу, придерживая свои кишки, не могу сказать, кто меня спас, тем не менее я все еще жив. В Манилу я больше не возвращался, но о нем много говорят, я все время начеку, знаю, что он делает, рано или поздно найду способ заставить его заплатить за это... Но меня интересует ваша история. Вы говорили о петухах, о людях, которые вас преследовали... 
– Наша же немного длинная, Спорт, увидишь, тебе понравится, – ликовал Флинн. Китаец принес еще чанду. Эрбен снова растянулся и закрыл глаза.
Лицо Флинна изображало похабное блаженство. Инфантильность смешивалась с возбуждением и согласием: как иногда случается, действие опия развязало итак бескостный язык. Он затянулся из трубки. Зрачкам-точечкам удавалось смеяться.
– Не знаю, представляешь ли ты себе Новую Гвинею: дерьмовая дыра, нездоровая и опасная, и не знаю, представляешь ли ты себе каннибалов, которые там живут. Бизнес есть, можно хорошо продать бинго-бонго китайцам и малайцам на побережье, но это сырье, понимаешь ли, опасное. В общем, буду краток. Человек, через которого мы посредничаем с ребятами с гор издыхает во время нашего подъема вверх по реке Сепик. Мы должны были обменять военнопленных на обычные глупости, кастрюли, мачете... Каннибалы отказываются от нескольких отбивных из негров, несут домой барахло, мы везем человеческое мясо в сторону побережья, а они еще и рады потому что мы спасли их шкуры и все остальное, точно, Спорт?
Взгляд Флинна обратился к Эрбену. Глаза фрица были полуоткрыты. – Правта сто? – Расскас или обмен?
Казалось, Флинн немного напрягся. – И то и другое, Спорт, и то и другое. В общем, наш связной выскальзывает из пироги с мотором, ударяется головой о камень и все. Через две секунды – дождь из стрел, пик и черт его знает, что еще. Я разворачиваю пирогу, слава богу в том месте река достаточно широкая. Табун негров со стоящими членами, вставленными в какую-то пустотелую ветвь, даже не знаю как это объяснить, все покрытые перьями и пухом, с проколотыми носами и лицами, раскрашенными белыми и красными полосами, начинают гнаться за нашей пирогой, гребут как безумные. И очень быстро! Черт побери, надо было тебе их видеть, Спорт. Стрелы и пики, которые свистят в полдюйме от головы... Такое не забывается. Я смотрел только на течение, чтобы не разбить пирогу о камни и валуны, но сам представлял себе негров, которые гребли, чтобы разорвать нас на части, а потом разделить добычу у костра и напиться... допуская, что у них есть алкоголь, но он у них точно есть, иначе как они выживают среди гор и лесов, к тому же барышни у них должны быть не ахти... Да, напиться и рассказать насколько было увлекательным преследование и насколько вкусны белокожие... Дикари со стоящими членами, голые, в этими штуками надетыми на них сверху...
Эрбен прокомментировал: – Пенал из коры хорошо тля тебя, Эррол. Последняя мода.
Флинн посмотрел между ног с нежным и взволнованным видом. – Нет, Спорт, ему и так хорошо. За исключением гонореи, правда. Но что я говорил?
Лео, внимательно подсказал: – Негры. Погоня. – Ах, да. Должно быть это судьба, надеюсь она изменится, потому что это примерно то же самое, что случилось в Маниле на прошлой неделе, а также в Гонконге несколько часов назад.
Флинн настолько глубоко затянулся, что ему пришлось опереться на спину. Закрыл глаза, выпуская дым из ноздрей и изо рта. – Как богу угодно, оставляем позади каннибалов. Хватит, нам надоело это отвратительное место. В Порт-Морсби садимся на первое отходящее судно-развалюху с двумя-тремя кабинами, но до этого видим мельком китайцев на пляже, которые делают ставки на петухов. Когда приплываем в Манилу, в первый же вечер в поисках шлюх наталкиваемся на ту же сцену: петушиные бои. Если это не судьба, то...
Эрбен затрясся в кашляющем смешке.
– Сил моих больше нет от этих пернатых, трук, почему ты не расскашешь о шлюхе из Манилы, Эррол? Шлюха на корабле, Херр Лео, шлюха, которая надуть alles, все деньги, да?
Флинн собирался уже возразить, но тут заговорил Лео. – “Шлюха на корабле”? Думаю, что знаю, о ком идет речь. Блондинка около тридцати пяти лет, элегантная, с грустным выражением...
 – Спорт, не говорите мне, что и вы...
– Да. Работает на линии Дарвин-Сингапур, Сингапуп-Гонконг, Манила-Порт Мо...
Фраза повисла на губах итальянца. Флинн не имел ни малейшего позволить ему стать центром внимания. – Конечно, Спорт, но такие женщины плохо кончают, рано или поздно. Вернемся, однако, к нам.
Глаза-точки Флинна посмотрели сначала на Эрбена, а затем на итальянца. Взгляд коротышки потерянно блуждал по чему-то неопределенному вдалеке. Эрбен, казалось, спал, из полуоткрытого рта капала вязкая слюна. – Ты тут, Спорт? – Ответом фрица был своего рода негромкий взвизг. Флинн истолковал его, как утвердительный ответ. Продолжил: – Манилу ты знаешь. Ужасное место, полное желтокожих, которые собираются по воскресениям в церкви, желтокожие предатели, наполовину дикари с испанским налетом, и если бы я нашел хоть одного, кто бы знал его, этот испанский... но бизнес был. В каждом квартале, зоне или районе были свои петухи и люди, которые их стравливают. Мы не хотели рисковать, правда, Спорт? Поэтому мы покупаем петуха, маленького, но свирепого, черного как сажа, и называем его Сатан... – Эрбен издал адский звук, подняв указательный палец правой руки к небу – Сатан! 
– И я что сказал? Прежде чем начать бизнес мы пересмотрели несчетное количество поединков, чтобы изучить, как они проходят, как делаются ставки и все прочее. Это было настоящее капиталовложение. В начале мы делали ставки, чтобы проигрывать, а затем один типчик из Швеции, сукин сын, сказал нам: “Знайте, что филиппинцы презирают тех, кто проигрывает, ваша игра слишком явная, да и над вами уже все смеются”. Тогда я собираюсь с силами и за пять-шесть дней проворачиваю ряд победных поединков, и желтокожие начинают уважающе ко мне приглядываться. Однажды вечером, во время одного очень быстрого поединка, после нескольких ударов клювами и шпорами один из петухов протягивает ноги, кукарику и пошел к чертям. Из-за этого начинается бардак потому что, как я понял, тот, кто проиграл утверждал, что был какой-то трюк, и трюком был яд, и тогда другой берет петуха и, чтобы продемонстрировать, что не было яда, начинает лизать его, лижет ему перья! И на меня находит просветление – желтокожие дебилы. Используют яд, чтобы мухлевать во время поединков, но смазывают перья! А эффективный способ каков?
Флинн посмотрел сначала на Лео, затем на Эрбена, белого как тряпка. – Клюв или шпоры, – ответил итальянец.
Флинн согласился.
Эрбен затрясся. – Ни фика не эффектифно! По этой причине с нас стирали кожу, да? Если шелтокошие клатут ят ф перья, наверное тля этого есть причина, и не нушен никакой кений, чтобы это понять...
Эрбен затрясся в попытке рвоты. Загнивающая жидкость вылилась из его рта и ноздрей. 
– Господи, Спорт, какая гадость! Эй, уберите это отсюда!
Два китайца появились с ведром и тряпкой и убрали деревянный пол. Зажгли благовоние в бюсте Чан Кайши, долго раскланивались и исчезли. Эрбен с трудом поднялся, направился к тазику и вылил себе на голову содержимое кувшина с водой.
Флинн продолжал, непреклонно: – Есть один факт. Шпоры им надевает один эксперт, это не может делать владелец петуха, это бритвенные лезвия длинной в семь-восемь дюймов, и нужно быть очень внимательными, они могут отрезать палец или проколоть ногу. Следовательно, невозможно отравить их, потому что шпоры принадлежат тому типу. Если налицо слишком сильное неравенство между петухами, он регулирует шпоры в зависимости от более или менее выгодного угла, таким образом встреча становится более равной.
Лео был внимателен, как будто от рассказа зависело что-то важное. Эрбен снова сел и сказал: – Кватит с этими колоритными деталями, я тепе уше коворил: не клати ят на клюф, слишком пыстро, тругая птица срасу же патает самертво, слишком потосрительно и потом мы рисковали и шкурой поткотовителя...
Итальянец распахнул глаза от интереса. Зеленоватые глаза заблестели притупленным блеском, как бок кастрюли, но зрачки пронизывали немца. Подготовитель?
Эрбен подтвердил. – Да. Подготовитель оценивает здоровье петука. Как только Петук дает сильный утар, опасный утар, поединок приостанавливается, как раунд, потому что иначе бартак, кровь и перья везде, петуки убивать трук трука сразу и пари не саканчиваются корошо. Поэтому есть подготовитель, который смасывает раны петука, берет голову петука в рот и дует и дует, чтобы ему стало лучше, и некоторые так мокут поднять на ноги почти мертвых петуков! Важно хороший подготовитель! Пока петук шивой может драться, и если может драться может выиграть!
Лазурные глаза фрица засверкали чистой радостью. Он продолжил: – Наш петук клюнул поткотовителя за запястье, он рисковал смертью... 
– Я или ты рассказываю эту историю, Спорт? План был идеальным. Только нам не повезло. Но дай мне рассказать... Итак, нет способа, чтобы отравить шпоры и... Уя! – Флинн хлопнул себя по затылку, чтобы убить огромного комара. – Эй! – обратился он к китайцам. – Нет у вас способа, чтобы выдворить отсюда этих зверюг? Сколько денег мы заплатили... Никогда не видел более захудалой курильни, набитой насекомыми, платишь вперед, а тебя съедают заживо...
Эрбер усмехнулся: – Комары, привлеченные сладким запахом опия. Если они тебя укусят за член можешь подхватить гонорею... – Не успел он закончить фразу, как ему пришлось хлопнуть себя по лбу. Он посмотрел на ладонь и сказал: – И комару капутт!
 – Два китайца принесли широкую жаровню и бумажный мешок. Взяли две пригоршни сухих трав и смешали их с углями, и затем раздули мехи. Поднялся едкий дым, который смешался с дымом трубок.
Флинн потерял нить рассказа, и начал рассказывать наобум: – Когда корабль отплыл, мы вышли из багажного отделения, представились капитану и на деньги со ставки купили два билета первого класса. Там я встретил женщину, которая меня заколдовала и ошеломила. Элеанор. Такая телка, после шлюх из Манилы... Не только красотка, но и умная: цитировала европейских поэтов...
– Я знаю. Рэмбо, Аполлинер... – сказал Лео.
– Точно, Спорт, они. Так, значит, ты тоже там бывал, дорогой мой... И тебе она сказала, что...
– Пожалуйста, не кочу, не путем говорить о шлюхе, несмотря таже на опий, злость не прохотит, – прервал его Эрбен.
– Этот козел, мой дружок, снял турацкий фильм в Австралии и сейчас хочет быть афтором, хочет пойти в Голливуд, полнейший притурок ис Тасмании... На корабле исопражал сцены из фильма, чтобы впечатлить шлюху, изображал офицера с корапля, который вспунтовался против капитана-говнюка.
– Флетчер Кристиан из Баунти! И кто лучше меня мог его изобразить? Я его троюродный племянник! Никогда бы ты такого не вообразил, правда, Спорт?
– На том корабле был один итальянец, и я его троюродный племянник, – сказал Лео, едва улыбаясь.
Флинн замер, пожевывая как младенец, оторванный от груди и наконец смог прокомментировать: – Теперь ты ошеломил меня, Спорт! Ты ведь не рассказываешь мне байки, так?
– Совершенно нет. Его звали Рандольфо Мантовани, ботаник. Он должен был изучать рост хлебного дерева на Таити. Когда твой троюродный дядя захватил корабль, Рандольфо был одним из тех, кто скрылся с капитаном Блаем, на шлюпке. 
– Клянусь, об этом я никогда не слышал... В фильме не было ни одного итальянца. 
– Его упоминает даже великий Жюль Верн в своем рассказе о мятеже. Но это не имеет большого значения, по крайней мере сейчас... До нападения комаров мы говорили о петухах и яде...
Все тот же китаец (или, быть может, уже другой?) принес графин с темным ликером, три стакана и другие травы для жаровни. Заменил благовоние в бюсте Чан Кайши, затем исчез. Флинн снова затянулся. 
– Ты прав, Спорт, Это та женщина, Элеанор... какая телка! Хоть она меня и обдурила, или лучше, я ее... в общем, хотя она и сбежала со всем, что у меня было, даже с деньгами, которые мне выслал отец сюда в Гонконг, не могу отрицать, что она в постели была вос-хи-ти-тель-на, она мне говорила такие пошлости на ушко...
– Ты покасал сепя как турак, Флинн. И мы в полном дерьме. – сказал Эрбен.
– По крайней мере я потрахался, чертов фриц. Да, я, может, потерял деньги, но это того стоило. Ты же остался ни с чем...
– И я не подхватил гонорею, если ты оп этом.
– Да что там такого, всего-то гонорея... Ты не мужик, если хоть раз в жизни с тобой такого не случилось. Немного жжения, несколько уколов в член и ты как новый. А у тебя никогда не было гонореи, Спорт?
– Еще как была, она у меня и сейчас... – ответил Лео, немного более уставшим зернистым голосом.
– Короче, она увела у меня деньги и заразила меня гонореей, но во время поездки и как только мы высадились в Гонконге, я поразвлекся. Это уже немало.
– Таже слишком, Потом, после кражи, Тасманский засранец не котел протавать или закладывать свои золотые часы... 
– Ты шутишь, Спорт? Лучше уж я заложу свои яйца. Никогда не расстанусь с моей луковицей, – сказал Флинн. В его руке появились карманные часы. – Это iwc, калибр 52, сделанные в Шаффхаузене, в Швейцарии, в 1893 году. Этим часам 40 лет, практически в два раза больше, чем мне, для меня они как отец родной. Ты бы заложил своего отца? К
тому же, это подарок. Может, не совсем спонтанный, но это подарок, а подарки не передариваются, подарки...
– Ja, поэтому нам пришлось прать теньки у моего знакомого профессора, который исучает опезьян, потом сегодня ты перепутал переулок – “Я уже был в Гонконге, снаю его как мои пять пальцев!” – и завел нас в лапы врага, обозленных китайцев, ножами, тлинными как моя рука и снофа пришлось убекать... 
– Почему бы нам не вернуться к вашему знакомству с Иносанто? – отрезал Лео. – Мы говорили о петухе с отравленным клювом.
 – Сатан, – сказал Эрбен. Он налил себе ликера, выпил глоток и облизал губы. Язык походил на грязный носок. Флинн был не в лучшей форме, чем он. Другой китаец (или все тот же?) принес еще опия.
Флинн попросил тазик полный воды, полотенце и мыла, чтобы помыться: 
– Можешь подождать минуту, Спорт? Я весь взмок и воняю. Самому противно и мне не очень хорошо. Мне надо умыться, прийти в себя... Эй! Есть у вас тут чай?
Эрбен и Лео молчали, они продолжили пить и курить, пока Флинн приводил себя в порядок. Тасманец натянул штаны и положил часы в карман. Китаец принес чай. Флинн налил себе чашку, поправил волосы и, наконец, сел. Только в тот момент он заметил, что остальные заснули. Он усмехнулся сам с собой, расположился поудобнее в кресле и вздохнул. Через две минуты, задремал и он. Позднее все трое погрузились в сновидения.
С вершины горы скалистый зубец поднимался в центре плоскогорья, как безумная пирамида, вид был панорамным. Родина снежных львов, мародеров и отшельников: 360° без необходимости поворачивать голову. Он – чистый образ Эрбена, сидящего на вершине, ни умиротворенного, ни разгневанного – голов у него было четыре. Одна повернута на север, в сторону Туле, родины Ариан; одна повернута на запад, в сторону Берлина; одна на восток, в сторону Токио; одна на юг, в сторону Лхасы, места богов. Позвоночный столб Эрбена, идеально выпрямленный и длинной более чем в километр, был кристальной трубкой, соединенной с центром оси мира. Ось мира входила через Брахмачакру Эрбена, в верхней точке головы (приятные мурашки) и выходила через муладхару, между мошонкой и анальным проходом (энтетическое ощущение полного блаженства). Эрбен, центр этой сакральной географии, оценил свое состояние, ось мира посадила его на кол. Он нашел ее схожей с судьбой шеренги, которая маршировала внизу: гуси в коричневых мундирах, шляпы с козырьком и стройные, опасные сапоги, которые шагали утиным шагом и прятали половину лап, до самой середины колена. Гуси были накрашены как увядшие шлюхи, на них не было штанов. И правда, анальные отверстия уткообразных были соединены между собой ниточкой белой лески: она выходила из ануса идущего впереди, тянулась в клюв следующего за ним. Идеальный отряд: ни священный отряд пидоров из Фив, ни македонская фаланга, ни отряд “бессмертных” Дария, ни, тем более, строи Фридриха Прусского или Наполеона могли похвастаться такой сплоченностью. Объединение судеб: марш следовал до границ мира, восхищенный, дихотомия наслаждения и боли, добра и зла, разрешенная в чистой, алмазной военной воле. Они промаршировали перед Эрбеном. Ряд за рядом, гордые головы гусей, тушь и помада, они резко повернулись в его сторону рощей напряженных рук, заточенных как копья или сатриссы.
Эрбен услышал, как вибрация наполнила воздух этой Чистой Земли. Это была мантра, организованная согласно притягательной тональной секвенции. Duckburg, Duckburg uber alles... Лишь один гусь бежал перед войском, которое маршировало утиным шагом. Гусь этот был одет в форму моряка, в огромной фуражке на голове (она прилипла к перьям каким-то магическим образом). Согласно общей тенденции, гусь-моряк был без штанов, с голыми лапами и размахивал флагом. Разорванным, искромсанным, но все еще сияющим славой и идеально распознаваемым. Красные и белые полосы, белые звезды на синем фоне: знамя, поднятое против тирании однажды и навеки. Гусь тараторил непонятные угрозы и продолжал убегать, подпрыгивая и теряя хвостовые перья. Видокамера выключилась на флаге в звездах.
Вместо звезд, маленькие белые свастики.
Эрбен развел все четыре лица в ужасной улыбке. В десяти пространственных направлениях послышался ужасный смех.
Эрбен сидел в настоящей самадхи. Эрбен, родившийся под знаком Льва, который наблюдает, как Солнце и Луна восходят и заходят на уровне его ануса. Когда серп луны пересекает секретную чакру, четыре лица – Эрбен Север, Юг, Восток и Запад – раскрываются в тупом выражении. Когда солнце пересекает чакру сердца Эрбена, лица искажаются в холодном воинственном выражении.
Леонардо Мантовани был в форме берсальера на одной из площадей Италии, на средневековой площади. Шляпа с пером, синий китель, светлые брюки, кармазинные пламя на воротничке, потягивал белое вино и говорил об Афганистане, о том, как англичане были приведены в смятение отребьем, примитивным людом с гор. Говорил о берсальерах, посланных в Китай подавить ихэтуаней: в Министерстве думали, что Китай – это тропическая страна, их отправили в легкой одежде из светлого хлопка, но север Китая был холодным, холоднее декабрьской Генуи. Вокруг него люди смеялись, незнакомцы предлагали выпить. Генерал Ламармора, пьяный, прикалывал ему медаль и говорил: – Вот Правительственная награда Святого Маврикия и Святой Марии из Монтеманьо с правом наследования для первенца, вы получаете Ее за то, что вы вдохнули жизнь в войско во время битвы в безнадежной ситуации, а также за получение раны, которая является наградой, высеченной на мясе.
Лео комментировал: – Я пошел к шлюхам, в тот вечер. Со мной был актер из Антиподов, и австриец, подданый Кайзера. Хорошая была ночка. Враг атаковал нас дикими петухами, у них были бритвы, прикрепленные к лапам, они были связаны между собой единой нитью, которая пронизывала их ото рта до ануса. Иногда враг швырял их как аргентинские болас, превращая в сено отпрысков Родины. И комары, черные тучи комаров, выстреленные из пушек. За мной гнались до порта Капоретто, который, как известно, не имеет выхода к морю. Я сел на судно и больше не возвращался. Таким образом я заслужил медаль. Теперь я живу среди китайцев, отверженных и полукровок, мне насрать на Родину, я не более итальянец, чем какашки коалы. Называйте меня “командор”, отныне и впредь.
Сонное тело Флинна растворилось в облаке спермы. Из барицентра широко расставленных ног шлюхи-филиппинки сознание его было выброшено высоко в воздух, поверх орущей кучи петухов, которые пытались убить друг друга клювом или шпорами, и боролись среди пыли, крови и экскрементов, пока в теле их было хотя бы одно дыхание жизни, жизни завершенной в чистом зверстве. Все петухи участвующие в бойне, были связаны с остальными сероватой рыболовной леской, которая заходила в рот и выходила из анального отверстия, уже испачканная пометом и запекшейся кровью.
Сидя на соломенном стуле выше ринга, этот засранец Эрбен курил трубку с опием и трогал себя за промежность. Хрипел.
Посреди петушиной арены появился Иносанто, лицо искаженное выражением искусственного негодования. Еще живые петухи прекращают гам и склоняют голову. Теперь Иносанто продвигается в стороноу бессознательного и обдолбанного Эрбена. Флинн, небесный, полупрозрачный, не может вмешаться и кричит, зов не пробуждает фрица. Теперь Иносанто достает кампилан, короткую железную шпагу, эфес украшен волосами врагов. Нет. Снимает штаны и достает член.
Другой удар уносит сознание Флинна. Он обнаружил себя внутри тела утки, шпоры снаряжены стальными клювами. Он был посреди гигантской битвы петухов, кровоточащих, исходящих говном, в погоне за воинской славой, в паническом экстазе перед смертью. Опасные петухи. Понял. Выраженный голос донесся со дна живота. Я Эррол Флинн, Тасманская Боевая Утка. Пошли к черту, петухи. Спасем себе шкуру.
И вот так я оказался здесь, в этой курильне опия в Гонконге, рядом с портом Цзюлун, именно в этот момент.
Три мужчины проснулись. Зевать. Потягиваться. Потирать глаза. Попасть точно в центр плевательницы.
– Сколько времени? – спросил кто-то. 
– А кто его знает? – ответил другой. – Какая разница, это место всегда открыто – закончил третий. 
– На чем мы остановились? – спросил один из них. 
– Мы говорили о петухе с отравленным клювом, и вы должны были объяснить мне, как вы познакомились с Иносанто, – сказал Лео. 
– Точно, Спорт, точно... Мне приснился странный сон, давненько я не курил этой дряни, и все смешалось, алкоголь, благовония, та гадость от комаров... Ты тут, Спорт? 
– Ja, да, я тут, и мне приснился странный сон... но короший.
 – Тогда, – продолжил Флинн, – изучаем, почему не все яды одинаковые. Сложность была следующей: как отравить клюв и не отравить самого петуха? Нужен был яд, который и в маленьких количествах мог бы заразить кровь противника... 
– Ja, что-то профоцируещее сетицемию, как укус комодского фарана, но быстрее.
 – И чтобы петух не отравился, если яд попадет ему в горло. Яд, действующий только в крови. В одной из лавочек Манилы безумный фармацевт назначает нам встречу уже после закрытия. Заходим со двора, спускаемся вниз по лестнице, он заходит в какую-то каморку и выходит оттуда с бутылочкой зеленого сиропа. Говорит нам, что бальзам смертелен, одну каплю нужно развести в стакане воды или растворить в креме. Теперь нам надо купить петуха, свирепого, но маленького, черного, но с туповатым выражением, чтобы на него никто не поставил бы и цента. К тому же, даем ему громкое имя, тогда все над нами будут смеяться. Решаем назвать его “Сатан”. Удивим всех.
 – И правда, все обалдели. И мы тоше, – вмешался Эрбен.
Флинн не обратил внимания и продолжил: – План был идеальным, нечего сказать. За исключением маленькой детали: в первом же поединке наш противник распластывается в пыли, протягивает ноги и умирает меньше, чем за пять секунд.
Эрбен посмеялся. Голос был скрипучим, как у сломанного радио. – Странно, прафта? Таже более странно, если ты не будешь рассказывать предыдущую историю о тасманском засранце, который говорит “капнем побольше в крем, по крайней мере десять капель” и затем “размажем побольше крема, да?”
Эрбен, казалось, старательно пытался стать центром внимания, безуспешно. Он попробовал встать, закачался, встал на ноги. Он был весь потный, капли полностью покрывали молочную кожу его лица. Надул грудь и продолжил, на октаву громче: – ...И история продолжается словами Эрбена, который говорит “нет, лучше сделать, как советовал песумный фармацевт, у меня плохое предчувствие”, а на самом деле нет, мы делаем, как говорит этот козел из Тасмании, петук врака умирает сразу же, козел разыгрывает номер с лизанием перьев, в то время как вокруг все орут и вытаскивают своего рода шпаги и ножи, длиной с мою ноку и все, именно что все, даже это нереальный козел из козлов из Тасмании понял все прекрасно: ят был размазан по клюву, и все кричат, начинаем кричать и мы, убегаем, убегаем как безумцы, сертце в пятках, по улочкам, люди кидают в нас камни и обругивают.... я подумал: никокта не дошиву до 1934 года, но, наконец, мы допегаем до площати, гте быть американские солдаты, черт побери, никокта не был так счастлив при виде военной полиции!
Эрбен опять свалился на кресло, задыхаясь, как будто рассказ о сцене с погоней заставил биться чаще его сердце. 
– И затем, ввиду того, что другой петух был человека Иносанто, лучше убраться восвояси сразу же. Не собирая вещей, сразу auf wiedersen, Манила.
Флинн смотрел на своего товарища смущенно и обиженно. – Ага, вот что ты думаешь обо мне, Спорт? О твоем лучшем друге?
Эрбен заулыбался. – Я думаю, что мой друг полный засранец. Но очень приятный. Слова заполнили комнату тяжестью суждения. Флинн замолчал, отвел взгляд. Посмотрел на стену, в никуда. Затянулся еще раз из трубки. Дым вышел из губ и из ноздрей. Наступила тишина.
Через некоторое время, которое показалось бесконечным, лицо Флинна разошлось в улыбке. – Знаешь что, Спорт? Это тоже самое, что думаю я о тебе.
Лео Мантовани засмеялся, и Эрбен тоже заулыбался.
Последнее усилие. Опиевый угар упал на плечи троих как свинцовая накидка. Перед тем, как Эрбен заснул, ему показалось, что он увидел что-то неоднозначное во взгляде китайца, который уносил трубки. Он видел, как он накрыл Лео и Флинна чем-то наподобие простыни. Что было в том взгляде? Своего рода обещание, угроза... обет? Были ли коммунисты в Гонконге? Должны быть, они были везде. Китайские коммунисты: non plus ultra непонимания...
Лео Мантовани открыл глаза и резко сел. Он освободился от простыни и поднялся на ноги, повернул шею в одном и в другом направлении, согнул спину так, чтобы дотронуться до земли кончиками пальцев, затем положил руки на почки и выгнулся, чтобы посмотреть на потолок. Выдохнул с силой. Бросил взгляд на товарищей. Они спали, Флинн храпел с открытым ртом. Никогда не встречал таких простофиль, как эти два, подумалось ему. Смотрите на них: я мог бы их убить, если бы у меня было желание. Порылся в карманах Флинна, нашел золотые часы и засунул их себе в карман. В кошельке Эрбена было около двадцати фунтов Банка Англии (три банкноты по пять фунтов, четыре по фунту и один шиллинг), еще два доллара США и пять марок немецкого Рейха.
Когда он повернулся спиной к двум спящим, увидел китайца на пороге (все тот же?). Они посмотрели друг на друга и сделали друг другу знак понимания. Лео протянул ему два фунта.
Гениальная идея, курильня: привлекаешь простофиль, обдираешь их до нитки и уходишь. Да, определенно лучше, чем когда он был уличным бандитом. В курильне никто не пытался вскрыть тебе кишки - ни шрамов, ни плохих воспоминаний. Три или четыре полуподвала, разбросанных по Гонконгу, маленькое вложение в опий и ликеры, мелочь, протянутая кому надо... Проходили дни, прежде чем очередной дурак приходил в себя, и когда с ним это случалось (если случалось), он помнил мало или ничего.
Пока китайцы разбирали декорации, Лео бросил последний взгляд на Флинна и Эрбена. Жестом руки благословил их, повернулся и, полный энергии, пошел навстречу рассвету.

В начале 1935 года Эррол Флинн переехал в Голливуд и стал одним из самых известных актеров 20 века, возможно, самой блистательной звездой тридцатых годов. Доктор Германн Эрбен приехал к нему некоторое время спустя, и дружеский союз был восстановлен. В 1937 году, повинуясь исключительно тяге к приключениям, они совершили путешестивие по разоренной гражданской войной Испании. В 1941 году Соединенные Штаты Америки отобрали гражданство у Эрбена, по официальной версии – из-за несоблюдения формальностей. На самом же деле, причины были иными. В настоящее время подтверждена принадлежность Эрбена к нацистской партии и его статус шпиона Абвер, немецкой военной разведки. Вероятно, что и поездка в Испанию была прикрытием для секретной миссии.