Итальянская версия сайта

Тексты

Фрагменты в переводе

Дино Буццати

Un torbido amore

Milano, Mondadori. 1966

подробнее

Перевод: Мария Николенко

Однажды летним вечером Убальдо Резера, сорокаоднолетний торговец лесоматериалом, взбунтовался против монотонности повседневной жизни (такое иногда происходит даже с не самыми творческими натурами) и, вместо того чтобы пойти из конторы привычной дорогой, решил сделать крюк, прогулявшись по почти незнакомому кварталу. Случается, человек всю жизнь живёт в одном и том же доме, но при этом ни разу не бывал на ближайшей улице или площади, поскольку именно из-за своей близости она не вызывает у него любопытства.
Действительно, незнакомый район на первый взгляд показался ничем не примечательным и в целом очень напоминал те места, которые Резера привык посещать. Это не могло его не раздосадовать, ведь он хотел увидеть что-нибудь новое, а увидел всё те же дома, те же чахлые деревца вдоль тротуаров, те же магазины. Даже лица прохожих казались такими же, как и на его улице. Так что прогулка не помогла ему развеять тоску.
Правда, когда он прошёл приблизительно половину бульвара Гераклита, его взгляд по чистой случайности упал на маленькое двухэтажное здание в глубине боковой улочки. Там виднелась небольшая площадь, от которой лучами расходилось несколько дорог, и здание образовывало скошенный угол между двумя из них. По бокам, справа и слева, были крошечные садики.
Сперва Резера лишь быстро, мимоходом, посмотрел в ту сторону. Но порой бывает так: мужчина встречает на улице женщину, их взгляды на долю секунды пересекаются. В первый момент он не обращает на это внимания и, только пройдя несколько шагов, чувствует какое-то беспокойство, будто незнакомые глаза заронили внутрь его нечто такое, от чего уже никогда не избавишься. Тогда, повинуясь загадочному порыву, мужчина останавливается и оглядывается. В тот же самый момент, продолжая идти, оборачивается и женщина. Два взгляда встречаются во второй раз, ещё большее смятение врезается в душу, как остриё ножа, и во всём этом – тайное присутствие судьбы.
Так Резера, миновав пересечение бульвара с боковой улицей, не успел пройти и десяти метров, когда образ двухэтажного особнячка воскрес в его памяти. «Как странно! И что в этом здании такого особенного?» – подумал он, пытаясь от самого себя скрыть правду, которая в глубине сознания была ему абсолютно ясна.
Охваченный непреодолимым желанием сейчас же снова увидеть тот дом, Резера повернул обратно. Это возвращение само по себе могло показаться сущей мелочью. Тогда почему же он так старательно изображал равнодушие, делая вид, будто вернуться его заставил лишь чистейший каприз? Может, он стыдился? Боялся, что кто-нибудь проследит за ним и прочтёт его мысли?
Играя роль рассеянного прохожего, который от скуки глазеет по сторонам, Резера притворно зевнул, чтобы под этим предлогом поднять взгляд на окна верхних этажей ближайших домов (сделав это просто так, он бы себя выдал).
Неприятный сюрприз: на него смотрели по меньшей мере три человека – две пожилые женщины на балконе и парень без пиджака, сидящий на подоконнике. Казалось, что нахальный юнец насмешливо улыбается, как будто говоря: «Напрасно ты, уважаемый, ломаешь перед нами комедию. Мы прекрасно знаем, зачем ты повернул».
«Это абсурд, – успокаивал себя Резера. – Даже если те трое и смотрят на меня, они ведь не специально за мной следят. Просто сейчас я единственный прохожий и, разумеется, автоматически обращаю на себя их внимание. А впрочем, пускай думают, что им угодно. В конце концов, если мне вдруг захотелось взглянуть на тот дом, в этом ведь нет ничего плохого». Рассуждая так, Резера вполне осознавал свою неискренность.
Но дороги назад уже не было. Сделать второй поворот, словно раскаявшись в первом, означало бы открыто признать свою вину. Резера продолжил путь.
Дойдя до перекрёстка, он снова увидел маленькую площадь в глубине улочки, ведущей к двухэтажному особнячку. Теперь этот вид произвёл на него ещё более сильное впечатление. Он знал, что сверху за ним следят как минимум шесть глаз, но всё-таки не смог противиться порыву и вместо того, чтобы пройти дальше по бульвару Гераклита, повернул налево и стал приближаться к зданию.
Особнячок не имел особой архитектурной ценности. В его облике не усматривалось ничего странного, неправильного или вызывающего, поэтому, с точки зрения здравого смысла, он не должен был бросаться в глаза. И всё-таки здание резко выделялось среди окружающих домов. Если применительно к нему уместно говорить о стиле, то это было популярное в двадцатые–тридцатые годы новейшее барокко с характерными претензиями на аристократизм и лёгким австрийским налётом. Но привлекательность здания заключалась не в этом, тем более что многие окружающие дома, абсолютно ничем не примечательные, были выстроены в том же вкусе. Замедляя шаги, чтобы продлить удовольствие, Резера и сам не мог объяснить, почему особнячок пробуждал в нём такой жгучий интерес, почему вызывал почти физическое притяжение. Тонкий карниз на уровне второго этажа пересекал маленький фасад, чей изогнутый выступ своими очертаниями напоминал трюмо восемнадцатого века. Тень под карнизом, уменьшаясь по бокам, издалека казалась похожей на рот, искривлённый в гибельно-томной улыбке, адресатом которой был он, Убальдо Резера. Конечно же, в этом ритме, в этих неуловимых созвучиях и диссонансах (а именно на их игре основывается архитектурное совершенство), в этих стенах, этих очаровательных окнах, этих изгибах и этой покатой крыше с причудливыми трубами, напоминающими кошек или филинов, чувствовалось что-то компактное, возбуждающее, наглое, весёлое и упрямое. Какая тайна скрывалась под маской аристократического достоинства? Какие постыдные соблазны, какие сладостные грехи?
Не понимая, что с ним происходит, Резера, одурманенный брожением смутных желаний и ощущений, приблизился к дому. Высокая изящная входная дверь оказалась запертой. Чертёжной кнопкой к ней было приколото маленькое объявление: «Продаётся. Обращаться по адресу: Виа Гарибальди, д. 7, кв. 3, бухгалтер Леутерио Стелла». В глубине души Резера уже принял решение.

– Альдо, – сказала ему жена, – я бы многое отдала, лишь бы узнать, что с тобой творится. В последнее время ты изменился: стал замкнутый, почти не бываешь дома. А ночью бормочешь во сне, причитаешь.
– И что же я говорю? – спросил Резера, вздрогнув.
– Тебя беспокоит то, что ты говоришь во сне? Боишься? Вот видишь, значит, ты что-то от меня скрываешь!
– Нет, Энрика, клянусь тебе: я ничего не боюсь и нисколько не изменился. Разве только немного устал.
– А знаешь, с каких пор ты сам на себя не похож? С того дня, как тебе втемяшилось купить этот дом! И знаешь, что я о нём скажу? Может, сделка и выгодная, как ты говоришь, но, по-моему, он просто мерзкий!
– Мерзкий, мерзкий… – пробормотал Резера и, внезапно смягчившись, принялся убеждать жену: – Да нет же, он замечательный. Ты просто привыкла к этой квартире, привязалась к ней. Но ты сама увидишь, как хорошо иметь собственный дом, быть там полновластной хозяйкой. Лично я жду не дождусь переезда.
Его глаза странно блеснули. Жена заметила это и, испугавшись, расплакалась. Только тогда Резера впервые себе признался: он влюблён в особняк.

В противоположность тому, что обычно происходит с удовлетворёнными желаниями, жизнь в вожделенном доме на первых порах приносила новому владельцу полную, почти всепоглощающую радость. Видя, как Резера доволен, даже его жена, заподозрившая существование другой женщины, успокоилась. Однако её попытки привыкнуть к особняку оказывались безуспешными: она сама не знала почему, но он вызывал у неё непреодолимое отвращение.
А Резера, напротив, предавался невыразимому восторгу разделённой любви. Да, ему казалось, что новое жилище тоже радуется их соединению. Вечерами, когда он шёл с работы, особнячок встречал его особенной улыбкой. А по утрам, перед тем как повернуть за угол, Резера оборачивался, чтобы бросить прощальный взгляд на дом, и видел: тот шлёт ему привет и как будто даже немного выдвигается вперёд, пытаясь сократить разделяющее их расстояние.
И всё-таки счастливый хозяин начинал испытывать тревожное предчувствие, которого пока не мог объяснить.

Не прошло и месяца, как он стал замечать, что особнячок к нему охладел. По утрам, прежде чем повернуть на бульвар Гераклита, Резера оборачивался, чтобы попрощаться со своим домом, но видел: тот уже отвлёкся и не отвечает ему. Кто отвлекал внимание особняка? Осторожно выглядывая из-за угла, так чтобы остаться незамеченным, хозяин начал тайно следить за своим жилищем и несколько раз замечал, как его дом улыбается и подмигивает незнакомым прохожим, в том числе и самым нереспектабельным. А ещё почти каждый день на площади подолгу стояла дорогая чёрная машина с шофёром, владелец которой, краснолицый человек в возрасте около пятидесяти, не выходя из автомобиля, поворачивался к особнячку и делал странные знаки руками.
Ревность, бесконечные терзания. Особенно сильно Резера страдал по ночам, когда на него обрушивались самые страшные подозрения. Чьи это следы там, внизу, в саду? Чего хочет миллиардер, вечно останавливающийся перед домом в своём чёрном автомобиле? Что это за странные шумы на чердаке, похожие на звук человеческих шагов? Кто те лунатики, которые до рассвета с безразличным видом парами прохаживаются туда-сюда и, дружески беседуя, бросают на особнячок бесстыдные взгляды? Из темноты своего садика, спрятавшись в кустарнике, Резера с подозрением смотрел сквозь ограду, пытаясь раскрыть заговор.
Что ж, таков жестокий закон любви. Разве можно унять боль, которая сама по себе безумие? Обеспокоенная ужасными симптомами, жена наконец-то начала понимать, в чём дело. Но ненавидеть мужа она не могла. Этот несчастный внушал ей прежде всего сострадание.
Однажды августовской ночью Резера освободился от того, чего не мог больше терпеть. Около двух часов он разбудил жену:
– Идём скорее, дом горит.
– Как? Как горит? – пробормотала она, с трудом веря такому радостному известию.
– Наверное, короткое замыкание, – скромно ответил муж.
Особняк вспыхнул, как коробок со спичками. Резера долго рыдал под навесом с другой стороны площади. В ту ночь был сильный ветер, поэтому пожарные вряд ли могли что-нибудь сделать.
В этот час епископ уже приступил к своим занятиям. Услышав вой сирены, он с любопытством выглянул в окно: над крышами виднелось красное зарево, в воздухе чувствовался запах гари.
Ветер развеял по городу серебристое облако пепла. Маленький лоскуток, наверное, кусок обгоревшей материи, опустился на рукав священника, как хрупкое крыло бабочки. Тот осторожно приблизил его к носу, чтобы понюхать, и, ощутив вспышку желания, отторжения или страха, энергично отряхнул руку. «Et ne nos inducas…»– прошептал епископ, осеняя себя крестным знамением.

_______________

1 «И не введи нас…» (лат.) – слова молитвы «Pater noster» («Отче наш»).