Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. В. Кунгурцева, А. Макушинский, Д. Зайцев

Вероника Кунгурцева. Девушка с веслом. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2014
 

Ярлык "русская Джоан Роулинг", прилипший к Кунгурцевой сразу после публикации "Волшебного мела" и еще двух романов из "сказочной" трилогии о приключениях мальчика Вани Житного, странным образом, сделался еще более актуальным – так же, как и Роулинг, сочинская писательница вдруг отказалась от формата "8+" и принялась сочинять социально-сатирические романы; сходство карьерных траекторий обеих – масштабы успеха оставим за скобками – действительно удивительное.
Место действия романа – черноморский город, готовящийся к принятию Олимпиады. Слово «Сочи» в романе отсутствует, однако нет сомнений, что речь идет именно об этом городе; Кунгурцева не понаслышке знает, за чей именно счет были достигнуты столь впечатляющие успехи в строительстве. Главный герой – немолодой тележурналист Кулаков (умный неудачник, амплуа героя О. Янковского из позднесоветских фильмов) наблюдает неприятные метаморфозы окружающей действительности: мало кто спрашивает местных жителей, что они думают о происходящем; те, однако, шокированы безапелляционностью, с которой власть расправляется с историческим обликом – и сложившимся укладом – их города. Роман, начинающийся вполне "реалистически", неожиданно оборачивается фантасмагорией – в гоголевско-булгаковском духе. При посредничестве воландоподобного "фокусника" главный герой и его дочка попадают из 14 января 2013 года в декабрь 1941 года, под Москву – где девушка, очень похожая на Зою Космодемьянскую (или даже сама она) – пытается остановить немцев. Это оказыется полезным опытом для людей 2013 года – которые тоже переживают капитализм как интервенцию.
Кунгурцева и в "Ване Житном" недвусмысленно, без "лишней полифонии", давала понять, что питает отвращение и к так называемому "российском капитализму" – ситуации, в которой воспитанных на советских идеалах людей поощряют проявлять худшие стороны их характеров. Не менее отвратительны ей производные капитализма – вроде современного искусства, с "постмодернизмом" и "перформансами"; нравится это кому-то или нет, ей больше по душе не игра с "другими текстами", а прямая героизация прошлого и его эстетических аналогов: например, шадровская псевдоклассицистская – да и сталинистская, если угодно – "Девушка с веслом".
Соответственно, если "Ваня Житный" был щелчком по носу либеральной общественности, то "Девушка с веслом" – это хороший удар ногой в лицо; обвинения в "сталинизме" вероятны и даже неизбежны. Что ж, Кунгурцева из тех художников, талант которых позволяет иметь им любое strong opinion: у нее замечательное – ну да, "роулинговское" – воображение, она очень остроумная, она здорово рисует живых, полнокровных персонажей, слышит музыку языка и способна сочинять не только язвительные – провокационные – реплики в диалогах, но и гладкие, "с завитушками", фразы ("Над сонным лесом взошла мастерски вычерченная в небе циркулем Нибелунга круглая луна"); кроме того, она замечательный драматург. "Девушка с веслом" легко переделывается в сценарий – так что нечего удивляться, если в ближайшие годы на сочинском "Кинотавре" покажут "домашнюю" сатирическую фантасмагорию.
_________________________________
Алексей Макушинский. Пароход в Аргентину. М.: ЭКСМО, 2014
 

Рассказчик, эмигрант-гуманитарий, пытается восстановить непростую историю жизни великого – вровень с Мисом ван дер Роэ – русского архитектора Воскобойникова: пристально вглядываясь в набор случайных обстоятельств, выявить скрытую структуру – судьбу; то есть, выражаясь метафорически, засвидетельствовать и описать архитектуру, органично вписанную в природный ландшафт. В переводе на человеческий язык это означает, что "Пароход" – крайне многословный (рассказчик упивается "утраченным временем" до такой степени, что сам Пруст рядом с ним будет выглядеть Штольцем) семейно-исторический роман, имитирующий жанр "квест", но им ни в коем случае не являющийся; да уж, не "Профессор Криминале". По сути, "Пароход в Аргентину" – типично "эмигрантская" проза, сотканная из скрупулезно подобранных слов и интонационных орнаментов русскоговорящим гражданином ЕС; по существу, это и есть гимн эмиграции – витиеватая попытка оправдать собственный отъезд, связав его с неизбежной этической и эстетическй аллергией и даже тошнотой, которую всякий мыслящий человек испытывает от всего "советского"; к счастью, от грозящих попаданием в моральную черную дыру сил истории можно убежать – от них, да, но не от иронии истории, заключающейся в том – кажется, это не является фамильной тайной, что А.А. Макушинский – сын автора романов "Кортик" и "Бронзовая птица".
_________________________________
Т.Д. Зайцев. Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева. М.: Альпина Паблишер, 2015


Заранее анонсированные "литературные бомбы" часто оказываются неразорвавшимися снарядами; скорее всего, именно такая судьба ждет "невероятную одиссею русских старообрядцев в ХХ-XXI вв" – мемуары русского по происхождению человека, случайно обнаружившегося не то в боливийской, не то в уругвайской глуши; родился он при этом в Китае, затем живал в США, пытался вернуться в Россию по программе репатриации, умудрился посетить митинги на Болотной, опять перепрыгнул в Южную Америку; перед нами готовый клиент для серии "ЖЗЛ" – разумеется, для "живой" линии, которая именуется "биография продолжается". У аборигена-самородка богатая родословная (родственники, которых на протяжении ХХ века перемалывала жерновами Большая История) – и множество проблем, связанных с семьей и бизнесом, – которыми он охотно делится.
Cущественно, однако ж, что автор – не просто еще один русский человек на rendez-vouz с прекрасным и яростным миром, но носитель "неиспорченного", "натурального" крестьянского сознания; как будто он только что вылез из машины времени, доставившей его из года эдак 1861-го. Мало того, Д.Т. Зайцев – влажная фантазия любого диалектолога: его воспоминания записаны "подлинным" – посконным – языком: "Работа чижёла, денег никуда не хватат, но добры люди помогали: хто молочкя, хто зерна, хто мяса". Неудивительно, что и филологическая интеллигенция тоже готова выделять автору молочко, зерно и мясо в неограниченных количествах: ах, словотворец, ох, да ведь это портал в затерянный лингвистический мир.
Разумеется, читателям любопытны прежде всего этнографические подробности: ведь разница между бытом среднего жителя постсоветской России и уругвайского старообрядца, разумеется довольно существенна. Уж не альтернативная ли это – задумываешься – Россия, которую мы, странным образом, не потеряли (и, то есть, что ли, получается даже – обрели?). На самом деле южноамериканские главы напоминают не то сценарий сериала "Изаура", переделанный под российский вкус, не то главы про кентавров из сорокинской "Теллурии", не то лингвистические эксперименты Михаила Шишкина во "Взятии Измаила": "Хулио, сам советовал: "Пагале кон индиференсия".
 Смеется: — Даниель, те пасасте. И что ты хошь?"
Да чего уж тут еще хотеть; впрочем, при ближайшем рассмотрении выясняется, что лингвистическая экзотика этого текста обычно не простирается дальше фонетики и грамматики; что касается, к примеру, фразеологии, то эти резервы зайцевской сокровищницы так и не были, в общем, распечатаны.

Дополнительную пикантность тексту придает не вполне понятный статус автора: то ли он действительно "особенный" русский человек, то ли современный аналог поэта Николая Клюева, который сто лет назад успешно выдавал себя в петербугских салонах за "заонежского Леля". Каким бы умилительным "незнайкой" ни представлялся Данила Терентьевич, как-то, однако ж, ему удавалось управляться с деньгами, кредитами, визами, билетами; его крутой маршрут, странным образом, напоминает расписание поездок какого-нибудь редактора CondeNast Traveler; соответственно, конфликт между ним, живым архаизмом, и окружающим миром, наверняка не настолько драматический, как кажется.
Загадка, таким образом, состоит в том, насколько далеко отстоит подлинный автор от симплициссимуса-рассказчика – и, соответственно, как читать это "житие": как документ, выполненный в примитивистской эстетике, – или как изощренную литературную мистификацию. Такого рода "мерцание", двусмысленность, парадоксальным образом, только увеличивает литературную ценность этого текста: собственно, категория романности и возникает здесь как компромисс между двумя статусами: "фикшном"-подлогом и подлинным "самодеятельным" – "наивным" – документом.