Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. Арх. Тихон, С. Попов, А. Иличевский, М. Гиголашвили

Архимандрит Тихон (Шевкунов). Несвятые святые и другие рассказы. М.: Издательство Сретенского монастыря, Олма Медиа Груп, 2012
 

Мемуарная проза наместника московского Сретенского монастыря в считанные месяцы сделалась национальным бестселлером; здравомыслящая часть публики объясняет этот удивительный успех литературными достоинствами текста, а также осведомленностью автора ("энциклопедия церковной жизни нашего времени"); конспирологи связывают это с тем, что архимандрит якобы является "духовником Путина", что бы это ни значило. Так или иначе, автор долгое время обретался (служил? работал? жил?) в знаменитом Псково-Печерском монастыре; именно с этим учреждением связан костяк коллекции портретов "Несвятых святых": дивеевская матушка Фрося, старец Иоанн Крестьянкин, легендарный игумен Алипий, казначей отец Нафанаил. Поведение всех этих людей может показаться странным – вот как, к примеру, о. Нафанаил реагирует на просьбу одного из братьев об отпуске: "Увидев бумагу, отец Нафанаил замер, совершенно убитый, а потом с воплем повалился на землю и, задрав к небу руки и ноги (при этом под подрясником обнаружились драные башмаки и синие выцветшие кальсоны), закричал во весь голос: – Караул! Помогите! Грабят!! Деньги им давай! В отпуск хотят! Устали от монастыря! От Матери Божьей устали! Грабят! Караул! Помогите!!!" Бедный батюшка даже присел от ужаса. Иностранные туристы на площади застыли в изумлении". Да, очерки Т.Шевкунова лишь отчасти соответствуют жанру патерика; во-первых, писателя привлекают не только благочестивые, но и странные монахи, эксцентрики; во-вторых, его герои частно оказываются участниками комичных ситуаций. Так или иначе, несмотря на странное для мирян поведение, монахи оказываются, по словам автора, "своеобразными, но очень интересно образованными умницами, необычайно смелыми и внутренне свободными людьми, знающими что-то такое, о чем гости даже не догадывались". Автору удается сконструировать образ не только конкретного монастыря, но и целой России – населенной людьми, которые по отдельности не являются святыми, однако "оптом", "один за всех и все за одного", вполне способны дать представление о том, как может сочетаться повседневная жизнь и святость.
_________________________________
Сергей Попов. Мыльный пузырь. СПб: Алетейя, 2011
 
Текст любопытен как образец "настоящей" – то есть сделанной в провинции, не циркулирующей в премиальных списках, вызывающе не соответствующей сегодняшним литературным "трендам" – прозы; неудивительно что после того, как был издан оригинал, роман моментально перевели на немецкий язык (нелегкая, по-видимому, задача; интересно, как выглядит на другом языке специфическая поповская лексика, все эти его "архаровцы", "шлындали", "глазища торчком" и проч.) . 
Роман, который с некоторыми оговорками может быть назван философским, по большей части состоит не из сцен, а из "лирических отступлений" и "метафизических размышений" – то есть брюзжания рассказчика, который ведет ироничный репортаж из собственной головы. Собственно, на образе рассказчика роман и держится: нервная, раздражительная натура, он строг и к себе и к окружающим – и постоянно задается вопросами этического свойства ("Отчего нельзя просто жить? Не участвовать ни в каких кознях, комбинациях, сделках. Принимать то, что тебе дается, не роптать и по мере возможности радоваться обретенному Тому, что тебе дано, а не вырвано тобой у кого бы то ни было. Отчего не ставить согласие с собой превыше всего? Чураться состязаний всяческих, турниров дурацких, кроссов на выносливость. "Мы еще поглядим, кто быстрее умрет…" Почему непременно нужно вносить свою лепту во всеобщий идиотизм, мериться, считаться?").
Материал для подобного рода язвительных размышлений дает рассказчику жизнь провинциального города (Воронежа?) конца 90-х-начале 2000 –х: "долбанная трясучка экономическая". По "Мыльному пузырю" сложно составить представление о повседневной жизни в провинции, однако это неплохой способ попасть в голову типичного маргинального постсоветского интеллектуала – одержимого воспоминаниями о прежних временах, а также озабоченного падением моральных стандартов, сексом, отношениями с немногочисленными работодателями и жилищно-коммунальными проблемами. ("Но какие там персонажи нарисовывались»! Самобытность из ушей валила! … Тени по углам юродствовали, дым к потолку лип, винище рекой лилось. Но в этом душном мареве, в безобразном бедламе явственно различался запах перспективы. Мы были инфицированы перспективой…"). В названии романа – который заведомо не может сложиться ("романы-то, они и живы обещанием? Что ж это за роман, если он не замешан на предвкушении?") – вынесена базовая метафора автора: современная жизнь – мыльный пузырь: эфемерное, в любой момент готовое лопнуть, радужное, легковесное существование. Так, без цели и перспектив, плывут по жизни поповские персонажи – обреченные на быстрое уничтожение и забвение; если только какой-нибудь литературный трэйнспоттер не успеет их сфотографировать.
 _________________________________
Александр Иличевский. Анархисты. М.: Астрель, 2012


Наше время, сто километров от Москвы, местность, изобилующая "левитановскими" пейзажами – и, куда большая редкость, по нынешним временам, "чеховскими" интеллигентами. Главный герой – предприниматель-дауншифтер, переквалифицировавшийся в художники. У него широкий круг общения: местные учитель, врач, священник… вольное сообщество свободных – как в интернете – личностей, дискутирующих о том, как следует понимать идею свободы в нынешних условиях. До определенного момента это всего лишь хорошо сбалансированная интеллигентская среда, в которой идеологии мирно конкурируют друг с другом; после появления здесь "роковой женщины" – которую можно принять за живое воплощение этой самой свободы –  идеологическое равновесие резко нарушается; идиллическая жизнь анархически мыслящих индивидов трещит по швам. "Анархисты" - роман из современной российской жизни: герои пользуются интернетом и мобильной связью – однако автор имитирует стиль хрестоматийной русской "позднедворянской" прозы; общая "состаренность" – "книжность" диалогов и описаний – резко контрастирует с акцентированно "современными" реалиями; этот прием позволяет поддерживать эффект "остранения" на протяжении всего романа; даже при всеобщей нынешней усталости от разного рода "разговоров" роман производит впечатление свежего – причем не только в «литературном», но и в "идеологическом" плане. "Анархисты" – четвертый, завершающий роман тетралогии, куда входят "Матисс", "Перс", "Математик"; причудливая симфорния, метафорически описывающая приключения национального "психе" в пейзаже, сложилась окончательно.
_________________________________
Михаил Гиголашвили. Захват Московии. М.: ЭКСМО, 2012
 

2009 год. Фредя, студент-немец, интересующийся русским языком и культурой ("я лингвист, учу русского языка… антифашист.. еще что-то…"), отправляется в самостоятельное десятидевное путешествие в Петербург и Москву. У него хорошо развит инстинкт самосохранения, однако даже и он не может уберечь его от череды нежелательных встреч – с ментами, чиновниками, бандитами, проститутками, политическими экстремистами; он то и дело оказывается там, где ему совершенно не следовало бы. Один скандал следует за другим, одна неразбериха – за другой; Фредя проходит "через все круги русского ада" - в котором, впрочем, оказывается не так уж и плохо. Не исключено, преодолевать абсурд русской жизни немцу помогает генетический опыт: он потомок служившего у Ивана Грозного опричником Генриха Штадена – фрагменты из записок которого возникают в зазорах между главами "Московии". Немец среди русских; европеец среди варваров; надежный рассказчик среди ненадежных – все эти сюжетные клише и штампы коллективного сознания тонко обыгрываются в романе – и неизменно вызывают комический эффект. Роман представляет собой дневник, который Фредя пишет для руководителя своего семинара. Стараясь по максимуму употреблять русские идиомы, Фредя все время что-то путает ("Досижу тихо, как мышулька в кастрюльке", "слон в пальто", "конь в бордо", "началась всякая, такая.. катавасилия.. бухты-барханы") – однако не просто смешно коверкает русский язык – но и, попутно и ненамеренно, "остраняет" его, обнажает его внутренние особенности, на которые мало кто из носителей языка обращает внимание; вообще, не в последнюю очередь "Захват Московии" – роман о русском языке. Вместе с протагонистом читатель приходит к очевидному выводу о том, что между типом языка и типом сознания существует прочная связь, "и дело не только в том, что язык отражает жизнь – еще и сама жизнь живет по законам языка".