Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. Л. Бершидский, И. Сахновский, А. Григоренко, П. Пепперштейн

Леонид Бершидский. Рембрандт должен умереть. М.: ЭКСМО, 2011
 

Основанный, среди прочего, на реальных событиях – истории ограбления гарднеровского музея – арт-детектив от экс-главного редактора газеты "Ведомости". Как часто бывает в произведениях этого жанра, в романе две линии – "современная", о молодом эксперте по имени Иван Штарк, и "старинная", о Рембрандте. "Современная" линия выглядит очень живо, "старинная" – в которой автор всерьез пытается реконструировать сложную семейную и творческую историю Рембрандта и особенно создания злосчастной картины "Буря на море Галилейском" – несколько претенциозно; друг с другом эти линии скорее механически чередуются, чем входят в резонанс. Криминальная интрига – истинная подоплека и детали "ограбления века" – выстроена с должной тщательностью, однако – сам автор вряд ли рассчитывал на это – роман любопытнее не как образчик жанра "арт-детектива", а как история о герое нашего времени (и галерея портретов наших современников). Сделанные впроброс замечания об особенностях российской повседневной практики, представления героя об экономике, искусстве и воспитании детей, его круг знакомств, связи, случаи из практики, эпизоды из детства: из всех этих элементов выстраивается история об опыте существования вестернизированного молодого интеллектуала, который может заниматься искусством, а может – портфельными инвестициями, в плохо приспособленной для спокойной жизни, однако интересной, кишащей эксцентричными персонажами, наполненной фальшивыми и подлинными знаками, постоянно меняющейся, не зацветшей, среде. Возникает известный дисбаланс – романный (авто-) портрет (Бершидского-)Штарка оказывается ценнее "библейской" картины Рембрандта. Есть основания предполагать, что когда-нибудь это равновесие будет восстановлено: "Рембрандт" – не отдельное произведение, а первый роман целой серии о приключениях Ивана Штарка; очевидно, что у автора, успевшего побыть главным редактором большой национальной ежедневной газеты ("Ведомости"), финансистом, экономическим гуру и издателем, достаточно опыта и эрудиции, чтобы продолжить конвертацию накопленных "бонусов" в беллетристику.
_________________________________
Игорь Сахновский. Ревнивый бог случайностей. М.: АСТ, 2011
 

Сахновский последовательно держит дистанцию между собой и своими читателями; намеренно отказавшись от создания медиа-образа, он не вошел в круг "модных" авторов – однако владеет капиталом из как минимум трех замечательных романов: "Человек, который знал все", "Насущные нужды умерших" и – последний, совсем новый, главное событие этого сборника – "Заговор ангелов". 
"Заговор ангелов" – если не классическая "поэма", то, безусловно, проза, в которой гораздо больше "поэзии", чем "прозы"; роман про счастливую и несчастливую судьбу, про веру в чудо, про поэтов и кифаредов, про таинственные явления и исчезновения, про призраков и их двойников, про роковых женщин и готовых ради них на контакт с миром мертвых мужчин… Это сложно устроенное, наполненное блуждающими по внутренним лабиринтам эхо, разворачивающееся в нескольких временах разом, с многослойными мифологическими "подложками" повествование… среди прочего, о двух друзьях, из которых один - "я"-рассказчик, в котором недвусмысленно проглядывает сам писатель Сахновский. Фрагменты, имитирующие автобиографические записки Сахновского, вмонтированы в акцентированно "беллетризованные", "фабульные" массивы; несмотря на то, что иногда действие четко локализовано – Англия, Москва, Египет, Винница – границы между вымышленными концептами и реальностью едва различимы; сложно сказать, где именно кончается "правда" и начинается "поэзия". Глубокая диффузия между повседневностью и потусторонним миром завораживает всякого писателя; однако очень немногим от природы дан талант рассказывать об этих контактах, не проваливаясь в мистицизм или, напротив, в вульгарную наукообразность; Сахновский как раз такое счастливое исключение. Равноудаленный от любых общепринятых "стандартов", он изобрел себе способ творить настоящих, теплокровных призраков. Собственно, и его собственное мистическое полуприсутствие на литературных радарах – знак не сомнительности и зыбкости, а, наоборот, подтверждение значительности и подлинности.
_________________________________
Александр Григоренко. Мэбэт. М.: Arsis, 2011
 

Мэбэт – любимец богов тайги и тундры, человек, которому все нипочем; он способен в одиночку сокрушить целую армию, он не боится смерти, а удача, которая ему сопутствует, совершенно непропорциональна тем усилиям, которые он прикладывает для достижения своих целей. Текст, созданный красноярским писателем по мотивам мифов коренных народов Крайнего Севера, – тяжелый, экзотический (от exotikos – "то, чему можно удивляться, даже сочувствовать, но нельзя понять") опыт для европейского разума. Мотивации отдельных поступков и внутренняя структурная закономерность событийных рядов непостигаемы, однако иероглифичность происходящего не является непреодолимым препятствием для восприятия текста. Шок от контакта с враждебной лингвистической средой компенсируется разными способами. "Мэбэт" по-настоящему остросюжетная вещь – здесь не тонешь в тотально чужой поэзии, а участвуешь в зрелищах: то герой вступает в битву с мертвым войском, принявшим на себя червей могил, то якшается с ведьмой. Помимо странного антуража, внутри которого говорящие псы и вещие медведи – в порядке вещей, текст магнетизирует читателя этнографическими деталями – повседневная жизнь героев связана с пользованием удивительным реквизитом: постромки, привязанные к перекрестью распорок чума – специально, чтобы женщина могла рожать стоя; специальные колоды, в которые кладут мертвых, – чтобы затем поднять их на дерево и оставить там. "Мэбэт" есть хорошо детализированная реконструкция странной, но тем не менее предметной, вещной, реальной жизни – в которой происходят очень странные, нереальные события. "Тысячелетиями зеленый океан поглощал обломки распрей, бушевавших на прстранствах цивилизованных миров Европы и Азии, и ничего не отдал взамен, не выбросил на берег – все обратил в тайну, в загадку, в темные письмена". Нет, выбросил все-таки, по крайней мере раз, – "Мэбэт"; однако не разгадку, а еще одну "тайну Тайги"; именно это, по сути, нам и предлагается.
_________________________________
Павел Пепперштейн. Пражская ночь. М.: Амфора, Ad Marginem, 2011


Новаторское квазилитературное, с оригинальными иллюстрациями, – на самом деле, состоящее из текста и графики, причем графика эта гораздо более внятная, чем текст – произведение. Главный герой, киллер-интеллектуал, прибывает в Прагу выполнить очередное задание – и поучаствовать в конгрессе, посвященному юбилею "Пражской весны"; город увлекает его, и он не то проваливается в собственные грезы, не то растворяется внутри текстовой среды, заведомо не приспособленной для поддержания персонажа в твердом агрегатном состоянии – и превращается в нечто неосязаемое, метафизическое, не поддающееся фиксации посредством литературного нарратива; по существу, "Пражская ночь" - роман-катастрофа, роман, по которому видно, что кое-какие виды реальности (да и ирреальности) литературе просто не по зубам. Не существует того романного "лабиринта сцеплений", внутри которого кто-нибудь сможет передать, что означает творог, лицом в который падает убитый киллером русский бизнесмен в соборе святого Витта; единственный ответ – недоуменное, переспрашивающее эхо: "А?", которым и заканчивается книжица.