Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. С. Носов, А. Кабаков

Сергей Носов. Фигурные скобки. СПб: Издательство К. Тублина, 2015



Все романы петербургского комедиографа, исследователя чудаков и уникумов Носова несколько «с левой резьбой»; предпоследний, к примеру, – «Франсуаза» – представлял собой описание отношений главного героя со своей позвоночной грыжей. В таком контексте роман о математике-фокуснике, в сущности, кажется вполне «нейтральным»; но лишь кажется. Капитонов, москвич, приезжает в Петербург на на конклав престидижитаторов – которых, впрочем, не возбраняется именовать иллюзионистами, микромагами, шулерами-виртуозами или даже гипернаперсточниками; диапазон их талантов черзвычайно широк – от ресторанных трюков с картами до пожирания времени и некромантии, что бы это ни значило. «Особые способности» самого Капитонова состоят в том, что он умеет отгадывать загаданные собеседниками двузначные числа. Неудивительно – при таком-то составе участников – что на конгрессе творится не то чтоб откровенная чертовщина, но явно «нечисто»: то возникают сообщения о заложенной бомбе, то внезапная смерть одного из участников; специально для номенклатуры микромагов исполняется «камерная» опера «Калиостро»; гвоздь программы, однако, – перевыборы руководства. Представьте себе нечто среднее между шабашем на горе Брокен, II cъездом РСДРП и заседанием профкома: смерть и смех, черная и белая магия, эзотерический, кастанедовского толка трактат – и комедия про бюрократию – бюрократию волшебников.
Кафкианская «реальность» – с ее кунстакамерными обителями, избытком зеркал (спонсоры конгресса – компания «Невский зеркальщик»), с разговорами про чудеса и математику («ноль на ноль»; «КПД чуда больше ста процентов. Полезная работа существено превышает затраченную»), с дискуссиями про «машину, котоая создана исключиетно для принципиального бездействия»… – буквально за сутки (время действия романа) засасывает «москвича» – острее чувствующего петербургскую фантасмагоричность, гротескную – сплетенную из «микрочудес» – ткань тамошней действительности.
С оговорками – еще какими – «Скобки» можно описать как роман про чудеса – в кавычках, разумеется, точнее, в скобках. Название – «Фигурные скобки» – заимствовано из математики: там это понятие означает «третий уровень вложенности» (первые два обозначаются круглыми и квадратными скобками); «в общем, они защищают», разъясняет в какой-то момент главный герой. Защищают – однако одновременно усугубляют абсурд происходящего – или, точнее, не-происходящего. Одно безумие входит в резонанс с другим, одна смерть – на самом конгрессе – рифмуется с «подменой»-исчезновением капитоновского давнего друга, от которого остается тетрадка. Эта тетрадь – «Костины записи» – и есть сочинение «третьего уровня вложенности»: «роман в романе» – жутковатый, с «надколами», «выколостями», «подменой» и прочим совсем не комедийным сумасшествием. Так комедия или не комедия? По одним только событиям не разберешь. Существеннее – как всегда у Носова – не то, что произошло, а чего так и не произошло – чисто «носовское» пространство между событиями, состояние отсутствия события – «невстреча», как сказала бы Ахматова, или «грачи-улетели» – если воспользоваться названием его собственного (другого) романа; послевкусие, «радиационный фон», фантомная боль от того, что (уже)не наличествует – важнее того, что видно, измеряемо и поддается научной верификации.
_________________________________
Александр Кабаков. Камера хранения. Мещанская книга. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2015
 

Слоганом для своей мемуарной книги автор «Невозвращенца» выбрал иронично-самоуничижительное «Старье берем»; также в качестве базовых метафор для описания жанра повествования используются словосочетания «блошиный рынок» и «камера хранения»). «Я убежден», – поход на «блошинку» предпринимается неспростра и не с бухты-барахты, – «что власть вещей над людьми в их земной жизни гораздо сильнее власти идей»; мир вещей отражает мир людей.
В узком смысле, “Камера» – история СССР и России начала 90-х, рассказанная через историю эволюции пристрастий повествователя и его знакомых в разного рода «мещанских» сферах: от одежды до бытовой техники. Шире – история советской и постсоветской повседневности – включающей в себя не только дизайн одежды и гаджетов, но и идеологический шлейф, тянущийся за всеми этими френчами, сапогами, часами и пейджерами – например, атмосфера и знак фронды (сугубо «советской» же), связанные с каким-нибудь клетчатым шейным платком. Еще шире – мемуары, автор которых изобрел оригинальный способ подвести итоги, отказавшись предоставить какие-либо гарантии, что это последняя, «окончательная» книга. В отличие от парфеновской стратегии «намедни» – где ведущий намеренно имитировал объективность, Кабаков демонстративно акцентирует приватный характер своих «вещдоков», говорит от «я» и рассказывает именно свои истории – про себя и своих знакомых; однако, хочешь не хочешь, получается, что воспоминания эти «прилипают» к целому поколению, один из возможных эпитетов которого – «кабаковское».
В книге два Кабакова. Кабаков-коллекционер-любитель, подбирающий со дна морского ракушчатые амфоры оставшиеся от «советской Атлантиды» («Метафора с затонувшей Атлантидой безумно надоела, но – вечная тебе память, роднеой совок»). Он зацикливается, застопоривается и зависает над вещами, из которых была соткана ткань «советского» быта: молдавское мальборо, бальзам звездочка, презервативы от баковского завода резиновых изделий. Он не стесняется «мещанских» экскурсов в историю тех или иных сугубо бытовых предметов: в чем состоит разница между трениками и олимпийкой, нюансы устройства корсетов и женских чулок, мода на мебель и проч. И Кабаков – профессиональый раконтер: излагающий истории из частной жизни - детские травмы, роковые совпадения и странные сближения, случаи в вокзальных туалетах и на секретных заводах. В арсенале рассказчика обнаруживаются не только трубки, портсигары и часы, но и шпильки: «Дамы красились так, что их принадлежность ночной профессии становилась несомненной, а степень доктора филологии – сомнительной».
Cреди прочих талантов А.А. Кабакова есть и умение обозначить границы, дальше которых не стоит критиковать его за приверженность «мещанским ценностям»: «этот мещанский материализм вовсе не мешает столь же твердому идеализму, когда речь заходит о человеческих душах». Что ж: какой русский писатель признает, что чулки и пейджеры мешают ему исследовать человеческое.