Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. А. Аствацатуров, Г. Яхина, Н. Свечин

Андрей Аствацатуров. Осень в карманах. М.: АСТ, Редакция Е.Шубиной, 2015
 

«Осень» – неявный сиквел двух других книг писателя и филолога Аствацатурова – «Людей в голом» и «Скунскамеры»: их связывает фигура рассказчика – который по-прежнему носит туже фамилию, что автор, по-прежнему, несмотря на профессорский статус, регулярно оказывается в водевильных ситуациях, и по-прежнему – живой оксюморон. Остроумный, как Джон Барт, – и меланхоличный, как Филип Рот; рафинированный, как Генри Джеймс, – но имеющий вкус и к казарменному юмору в духе фильма «ДМБ»; далеко не юный – и неотеничный; петербуржец-эндемик – и заядлый фланер, шатающийся по миру-городу в поисках местечек с «атмосферой»; тотально одинокое, невротичное, лелеющее собственную маргинальность существо – вечно, однако, окруженное менадами, силенами, философами, революционерами, художниками, поэтами, переводчиками и прочими мастерами по части конвертации суржика повседневной жизни на язык метафизики и обратно; когда вам потребуется изложить гегелевскую философию в двух-трех похабных частушках – позвоните Аствацатурову, он подскажет, к кому обратиться. Собственно, и рассказчик тоже – переводчик, наловчившийся транслировать свои сугубо приватные не обаязательно даже мысли – интеллектуальные «вибрации» – таким образом, чтобы они вступали в резонанс с настроениями и ожиданиями широкого круга посторонних лиц. О чем именно поет эта эолова арфа – не так уж существенно: погода, чтение, сны, алкоголи, курьезные факты из истории литературы; иногда она просто генерирует причудливые семантические цепочки, звеньями которых оказываются, к примеру, сосули, косули и горгульи – необязательно именно в этой последовательности.
 
В отличие от философов и революционеров, Аствацатуров не пытается ни объяснить, ни изменить мир; ему скорее свойственно стремление «приватизировать», сделать сугубо своим, частным делом любое, даже заведомо самое «общее» – или, напротив, «ничье» – событие или явление; этот «основной инстинкт» прочитывается даже в названии. «Осень в карманах»: как будто время года в самом деле можно поместить в карман – и уж тем более согреть своим теплом.
_________________________________
Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза. М.: АСТ, Редакция Е.Шубиной, 2015


Эпическая – на пол-тысячи страниц – история о злоключениях татарской крестьянки, репрессированной в 1930 году и обретающей новую – взамен стандартной национально-религиозной – идентичность, несмотря на ужасы сталинского режима, вот уже с полгода гуляет по шорт-листам всевозможных литературных премий. Феномен успеха, похоже, объясняется, не столько художественными достоинствами текста – или, к примеру, «локомотивным» напутствием Л. Улицкой – сколько ностальгией читателей по знакомому, но временно отсутствовавшему в продаже типу писательского высказывания.

Первая часть романа – экспозиция, посвященная этнографии, литературный «скансен»: панорама экзотичной – на вкус привыкшего к «икейному» кокону современного читателя – жизни татарской крестьянки первой трети ХХ века: домашний очаг, семья и здоровье, работа&зарплата. Затем вьется история про многомесячные странствия Зулейхи и ее семьи в тюремном поезде – нечто среднее между хождением по пустыне и плаванием Ноева ковчега (библейские – в конце концов авраамические религии родственны друг другу – аллюзии очевидны.) Постепенно происходит «пробуждение»; если бы горьковская Ниловна прожила еще лет тридцать, две эти домохозяйки непременно бы сдружились.
 
Репортаж о том, что происходит в голове героев первого ряда, транслируется в полном объеме, без каких-либо купюр – как будто к голове каждого прилажена «Гоу-Про»; техническим средством, позволяющим передавать этот поток сознания, становится несобственно-прямая речь – формально не от «я», но по сути – да. («Пора. Аллах Всемогущий, дай исполнить задуманное – пусть никто не проснется. Зулейха бесшумно спускает на пол одну босую ногу, вторую, опирается о печь и встает. За ночь та остыла, тепло ушло, холодный пол обжигает ступни. Обуться нельзя – бесшумно пройти в войлочных кота не получится, какая-нибудь половица да и скрипнет. Ничего, Зулейха потерпит.»)
 
Терпеть приходится не только самой Зулейхе. В сценах постоянно ощущается переизбыток драматичности – персонажи то и дело демонстрируют соматические аномалии и сопровождают свои реплики красноречивыми жестами («– Ты! Ты... – задыхаясь, она швыряет в него скомканными письмами, как ядрами.»). Конек рассказчика – риторические вопросы; манера распространять всякое определение или обстоятельство в этих вопросах до тех пор, пока, что называется, кровь в ботиночках не захлюпает, делает это искусство родственным боевым («Как получилось, что за годы он прикипел к этой недружелюбной и суровой земле? К этой опасной реке, коварной в своем вечном непостоянстве, имеющей тысячи оттенков цвета и запаха? К этому бескрайнему урману, утекающему за горизонт? К этому холодному небу, дарящему снег летом и солнце – зимой? Черт возьми, даже к этим людям – часто неприветливым, грубым, некрасивым, плохо одетым, тоскующим по дому, иногда – жалким, странным, непонятным. »). В довершение всего, повествовательный раствор опасно насыщен аборигенными, ориентальными – «подлинными» – cловами, настолько, что в любой момент может произойти кристаллизация («Все хотела спросить: зачем ты по молодости ходила в урман?»; да-да, опять «урман», он еще не весь утек) – и маркеры «автохтонности» попросту сожрут «нейтральный» текст.
 
«Зулейха» выглядит как идеальная подложка для новой «Нормы» – объект для пародирования молодым Сорокиным; это все тот же – все с тем же постным «человеческим лицом» – реализм, сырой и непролазный, как урман. Так сейчас не пишут – точнее, не писали последние лет тридцать; а теперь вот, однако ж, опять начали. Таким образом, открывает глаза не только Зулейха – но и литературный Вий; роман – свидетельство возвращения определенного рода стилистики; да что там стилистики – целой эпохи.
_________________________________
Николай Свечин. Туркестан


Непросто раз-два в год штамповать ретродетективы про обладающего сверхспособностями русского супергероя так, чтобы они не превратились в комиксы в самом худшем, макулатурном смысле этого слова; однако Н.Свечин справляется и каждый новый текст в серии об обитающем в конце XIX в. прирожденном сыщике и богатыре Алексее Лыкове оказывается замечательным образчиком исторического романа.
 
Свечин начинал как автор сугубо «регионального» детектива – герои его дебютных боевиков орудовали исключительно в Нижнем Новгорое и окрестностях; постепенно он избавился от этой привязки – и объектами его экспансии стали Москва и Петербург; затем он «завоевал» Дальний Восток, потом Кавказ и Польшу; теперь вот дело дошло до «среднеазиатского подбрюшья» Российской империи. Действие романа – исключительно остросюжетного; это «процедурный детектив», осложненный тем обстоятельством, что формально главный герой не работает в полиции – разворачивается в «странном» месте: Ташкенте середины 90-х годов XIX века. Лыков – посторонний: купец-лесопромышленник, явившийся в Туркестан «по бизнесу» – и помогающий колониальной администрации делами и советами. Расследуется, как всегда, не одно преступление, а сразу несколько; по ходу, как всегда у Свечина, объясняются нюансы местного уклада и общественного устройства. Роман до такой степени набит куьезными фактами, что кто-то еще мог бы составить из него еще одну книжку – про повседневную жизнь Туркестана той эпохи. Мы узнаем, как функционирует в Средней Азии культура коррупции, нюансы производства и торговли хлопком, предпочтения местных жителей (и цены) на сексуальные услуги, фобии мусульман, касающиеся способов умерщвления... И вот уж тут ориентализмы выглядят как нельзя кстати; дело, по-видимому, не в объеме «экзотического» материала, а в умении писателя создать достоверный художественный мир – и поддерживать в нем биологическое равновесие.