Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. В. Шаров, Р. Сенчин, А. Старобинец, П. Санаев

Владимир Шаров. Возвращение в Египет. Роман в письмах. М.: АСТ, 2013


Писатель Шаров вот уже много лет заворожен идеей о том, что отечественная история подозрительно хорошо рифмуется с библейской; не потому ли здесь реализовался марксистский проект, что именно в России должно было совершиться Второе пришествие – с пролетариатом/Лениным вместо Христа в качестве Мессии. Так или иначе, основу всех текстов этого писателя ("До и во время", "След в след", "Будьте как дети" и тд) составляют интеллектуальные спекуляции относительно этих тем, и новинка – "Возвращение в Египет" – не исключение. Здесь реконструирована (несуществующая, естественно) переписка потомков Н.В. Гоголя, чье творчество (не без остроумия, надо сказать) толкуется как исполнение особой возложенной на него мистической миссии – показать путь к Небесному Иерусалиму. Коля Гоголь (полный тезка Николая Васильевича, живущий в ХХ веке) пытается закончить «Мертвые души»; смысл проекта в том, чтобы вывести таким образом соотечественников из Египетского плена фараонова и вернуть их в Израиль; где заканчивается метафора и начинается буквальное толкование мира-текста, сказать сложно; собственно, Шаров давно уже настаивает, что русские – это и есть евреи, «народ веры», коротающий историческое время в ожидании мессии. Возникает особая – сюрреалистическая? – диалектика, которые шаровские персонажи обсуждают в своих письмах с подобающей серьезностью: "Народ Израилев, завоевав Египет, сам попал к нему в кабалу. Не Египет сделался частью Святой Земли, а Святая Земля обернулась Египтом. Начальники же его, Романовы (не только Петр), — лишь разные лики антихриста." Тотальное отсутствие границ между кропотливо сотканным мифом-апокрифом и документально подтвержденной – "официальной" - историей делает эти романы особенно эффектными. 

_________________________________
Роман Сенчин. Чего вы хотите? М.: ЭКСМО, 2013
 

История (вторая из трех в сборнике) про семью персонажа, носящего фамилию автора, называется "Чего вы хотите" – а могла бы и "Сенчины", как знаменитые "Елтышевы": это тоже портрет одной семьи в чрезвычайных обстоятельствах, "на фоне Большой Истории" (протесты зимы 2011-2012); микрокосм, отражающий макрокосм. Дочь писателя, подросток, хочет понять причины коллективного помешательства: чего хотят "белоленточники", что им не хватает? Сенчин никогда не стеснялся сочинять на злобу дня; и, да, в повести отражены и тотальная политизация жизни, и болезненный раскол общества, и гротескность "оппозиции"; однако хроникой текущих событий дело не ограничивается. Сенчин всю жизнь, в сущности, пишет про одно и то же – про моральные страдания и депрессию “обычных людей”, которых готовили жить в одном мире – а они оказались в другом, совершенно к нему неприспособленные. Задавленные бытом, они медленно тлеют на свалке истории – не нужные никому, кроме странного писателя, понимающего их, но бессильного; он и сам – маргинал, чей протест ограничивается бормотанием проклятий из Егора Летова. В этот раз все не так, как обычно. Стандартные сенчинские лузеры (персонажи первой и третьей повестей), чьи экономические претензии в последнее десятилетие были более-менее удовлетворены, оторвали взгляд от пола и принялись скрежетать зубами; одновременно пресловутый "креативный класс" вдруг понял, что дело уже не в благосостоянии: и у тех и у тех появились претензии политические; Сенчин, таким образом, описал не просто "бурную зиму 2012-го" – но момент, когда социальный класс, ранее совершенно размытый, оформился и осознал себя. Сенчин – настоящий пролетарский писатель, выражающий классовое сознание массы – которая, в соответствии с законами исторической диалектики, очнулась – и захотела чего-то большего, чем "стабильности", которая, по сути, – показывает Сенчин – есть гниение заживо в стреноженном состоянии и с хорошим дезодорантом. В переводе на язык политики – если воспринимать книги этого автора не только как художественное высказывание, но и как знак, диагноз – все это означает, что пролетариат, даже и коррумпированный буржуазией, снова готов выступить на историческую авансцену. "Очень своевременная книга", мог бы сказать какой-нибудь заинтересованный наблюдатель.
_________________________________
Анна Старобинец. Икарова железа. Книга метаморфоз. М.: АСТ, 2013
 

В современной русской литературе найдется сколько угодно мастеров подмечать абсурдные аспекты повседневности; а вот авторов, готовых рискнуть репутацией "серьезного" и описать интервенции "потустороннего" в обыденную жизнь, – совсем немного; среди них особенно выделяется Анна Старобинец ("Переходный возраст", "Убежище 3/9", "Резкое похолодание", "Живущий", "Первый отряд"). В ее новом сборнике "чужое" просачивается в наш мир в час по чайной ложке – однако жертвами атаки выходцев из хтонической альтернативной реальности, как правило, становятся самые близкие люди, члены семьи: иногда это выглядит комически, иногда страшно – но факт тот, что с персонажами начинают происходить метаморфозы, которые производят впечатление исключительно правдоподобных; отмахнуться от этого как от заведомой ерунды невозможно. Да, сложно поверить в то, что инопланетяне наводнили Землю игрушками "Споки", посредством которых можно вызывать у детей зависимость – и управлять ими; но если игрушка выглядит как тривиальный айпэд, и единственным, кто не поддается соблазну, оказывается мальчик-социопат и его призрачный/воображаемый друг, то возникает, как минимум, тревога – как при чтении малоизвестных, замешанных на насилии – сказок братьев Гримм. Это и есть настоящая фантастика: когда автор не выдумывает страхи "с потолка", а проговаривает за своих читателей их смутные фобии – о существовании которых они, может быть, и сами до того не знали.
_________________________________
Павел Санаев. Хроники Раздолбая. М.: АСТ, 2013
 

1990-91-й: последние, кризисные годы советской эпохи – когда из великого в ней оставались лишь люди, которых она сумела воспитать. Главному герою – и рассказчику – 19 лет: представьте себе существо, в котором совместились черты Вуда Аллена, филип-ротовского Александра Портного, Незнайки и Алеши Карамазова; естественно, это комический персонаж – которому, однако, не всегда удается оказываться в адекватном жанровом контексте; отсюда и жанр – приключения доброго "дурака" в мире, где всем распоряжаются умные, но злые люди (как в "Незнайке на Луне"; только вот шутки про секс – и соответствующие водевильные сцены – были в "Незнайке" табуированы). Теоретически, единственное, что интересует этого молодого человека – это девушки и деньги, но на самом деле он не в состоянии быть подонком – даже если понимает, что это лучшая стратегия для достижения поставленных целей. Раздолбай принадлежит к особой советской породе людей – с вдолбленными моральными принципами, хотя бы и не вполне логичными: спекулировать, то есть, например, кассетами можно – но украсть чужие кассеты нельзя, даже если позарез нужно. Как и полагается (П.Санаев профессиональный сценарист), в романе есть и антагонист – приятель Раздолбая, гибрид Воланда и Карлсона, который планомерно искушает героя злом, чтобы тот понял, наконец, что новая эпоха требует отказа от старой этики: сначала Раздолбай решает этические дилеммы умозрительно, "понарошку", в разговорах, – но чем радикальнее меняется среда, тем пугающе реальными становятся эти моральные выборы. Поскольку спроецировать себя самого на образ главного героя так же легко, как заглянуть в зеркало, читателю остается следить - сможет ли он, такой находчивый и остроумный, устоять перед соблазном, не сдаст ли свои неудобные моральные принципы, сможет ли увернуться от двух ролей, которые навязывает ему новый порядок: либо хищник, либо жертва? В пересказе роман рискует показаться серьезнее, чем он есть: на самом деле это прежде всего комедия – целиком состоящая из эффектных сцен, умная, очень смешная, очень трогательная и очень точная – в качестве исторической реконструкции (монолог детскомировского спекулянта игрушечными железными дорогами и часть про август 1991, возможно, лучшее, что написано об этом времени) – роман. По правде сказать, единственная претензия, которую можно предъявить к "Хронике", – внелитературная: она слишком популярна, чтобы профессиональные снобы – арбитры вкуса – признали ее выдающимся произведением.