Итальянская версия сайта

Навигатор

Новые книги

Главные книги. И. Бояшов, Д. Быков, Э. Лимонов, А. Григоренко

Илья Бояшов. Кокон. СПб: Лимбус-пресс, Издательство К. Тублина, 2014
 

Петербургский писатель Илья Бояшов – лауреат премии "Национальный бетселлер" и постоянный участник шорт-листов "Большой книги" – сочиняет фантасмагорические повести (именно повести – в старомодном смысле 19 века; не то же самое, что "короткие романы") с экстравагантными притчеподобными сюжетами о неизбывности человеческой природы: о походе колоссального флота против Америки; о попадании офисного работника в Эдем – и т.п.; настолько странными, что те, кто следят за его творчеством, уже знают, что центральные события у Бояшова разворачиваются не в сюжетной сфере, а в "языке": здесь главное фраза, витиеватость "манеры", трагикомическая интонация повествователя, музыка прозы – почти ритмизованной. ("Ранее, даже после той самой, закончившейся полным провалом, глупейшей авиаэпопеи, он еще какое-то время продолжал мечтать "о вмешательстве рока" – внезапный выстрел-подарок (подосланный кем-то убийца); рухнувшая стена; на худой конец, неожиданная авария на извилистом скользком шоссе, – но теперь, оказавшись один на один с непонятным и жутким явлением, не мог не признаться себе: неизвестно откуда взявшиеся полулюди-полуфантомы, в дополнение к выходкам псюхе, до краев наполняют его ледяным безотчетным страхом."). "Кокон" ("история одной болезни") – повесть о том, как некоего человека, абсолютно благополучного во всех мирских делах, настигает удивительная напасть. "Вы один из тех немногих, кто чувствует душу. Только и всего", объясняет приметливый врач главному герою, явившемуся на прием – жаловаться на внутренний дискомфорт. Душа сначала просто "чувствуется", затем "скребет" и "царапает", потом – "больной" это ощущает – она вот-вот заговорит. Возможно, кому-то еще это доставило бы даже и удовольствие, но герой Бояшова никакой радости от этого не испытывает; похоже, это и есть метафорический диагноз Бояшова современности – мир, обитатели которого воспринимают "псюхе" примерно так же, как воспалившийся аппендицит или зубную боль. Отсюда и парадокс нашего времени: если раньше душу дьяволу продавали – за какие-то блага, то теперь еще и сами приплачивают адским силам, чтоб те ее забрали. По сути, на примере героя "Кокона" мы наблюдаем за эволюцией образа петербургского мечтателя (пусть даже не осознающего своего родства с предшественниками): от романтического существа, стремящегося к несуществующему и несбыточному, – к прагматичному "мидасу", грезящему о полном освобождении от потустороннего. Повесть увенчана хэппи-эндом: впрочем, у читателей, которым не удается полностью самоотождествиться с бояшовским героем, может быть на этот счет и другое мнение.
_________________________________
Дмитрий Быков. Сигналы. М.: ЭКСМО, 2013
 

Приключенческий роман – но с претензиями на статус романа-ревизии современного состояния общества. Группа добровольцев, один из которых услышал сквозь помехи таинственный радиосигнал ("загадка была почище записки капитана Гранта"), разыскивает потерпевший крушение в уральской тайге самолет – и, чтоб уж не терять время, погружается в изучение скрытой сути России, "где все очевидности лгали, и только несбыточности были абсолютно надежны". Все здесь не то, чем кажется – не скит сектантов, например, а учебно-тренировочная база партии ИРОС ("Инновационная Россия"), члены которой замаскировались посредством бород (don’t ask, как пишут в таких случаях англоязычные рецензенты). Странные существа – от женщин-призраков до шаманов, играющих в театре "Гамлета" с настоящим черепом, – составляют примерно 99 процентов списка действующих лиц романа. Наблюдатели-ревизоры, которые, теоретически, могли бы быть носителями здравого смысла, тоже изо всех сил пытаются оригинальничать – не в поступках, так хоть в суждениях. Привыкшие к тому, что "все здесь" (в "этой стране", имеется в виду), "было обманкой, пора привыкать" – они по любому поводу – сколь угодно ничтожно-бытовому – выходят на более широкие обобщения: "Колупни сегодня Россию – и тут же провалишься в такое, что и в былинные времена показалось бы пережитком: Россия кишела ведьмами, феодалами, доисторическими племенами, в ней водилась теперь любая нечисть, и стоило отойти на шаг от протоптанной поколениями тропы – в кустах таился труп, пьянь, ребенок-урод, небывалое животное или трехметровое насекомое. Ничего уже нельзя было сделать – только ждать, пока все это самоорганизуется". Ждать, пока все самоорганизуется, приходится и читателю – который, как и персонажи романа, чувствует себя, по меткому замечанию автора, "как в дурном сне". Слишком много лишних слов, несмешных шуток и неточных метафор – но ничего не поделаешь: даже когда роман превращается в сплошную радиопомеху, Быков не прекращает вещание и продолжает трансляцию.
_________________________________
Эдуард Лимонов. Апология чукчей. Мои книги, мои войны, мои женщины. М.: Астрель, 2013
 

Э.В. Лимонов может сколько угодно презирать буржуазность и соответствующие предрассудки, однако от простой честной работы никогда не бегал (в конце концов, и Ленин писал – когда заказывали – для буржуазных журналов и издательств). Десять лет назад, когда Лимонов издал "Охоту на Быкова", выяснилось, что он – самый профессиональный журналист-репортер в России; теперь очевидно, что он еще и самый профессиональный колумнист – из тех, чью болтовню не просто можно слушать, но и верить ей; именно поэтому когда Лимонов рассказывает о том, что все время "вкалывает как проклятый", ему веришь – пусть даже ближе к концу абзаца возникает какой-то эпизод, связанный с поеданием устриц. Коллекции журнальных колонок крайне редко становятся фактом большой литературы – однако творчество Э.В. Лимонова исключительно во всех смыслах. Формально это "халтура", поденщина – но Лимонов всегда относился к любой работе очень серьезно – и поэтому сочиняет в журналы не то что даже "высокохудожественные" – а непременно свежие, новаторские тексты; даже когда видно, что они написаны на коленке, даже когда Лимонов рассказывает анекдот о том, как отпихнул на стойке регистрации Настасью Кински, даже когда предлагает перенести столицу России в Омск, даже когда излагает краткий конспект своей ругани с мертвой женой. Текстов в "Апологии чукчей" под сотню – в диапазоне от научных изысканий до стихов и от автобиографических заметок до рождественской сказки; это очень ровная книга – "хиты" здесь все, от первого до последнего. Речь рассказчика производит впечатление "живой" – и не потому, что Лимонов изъясняется парадоксами или выбирает из словаря какие-то "незахватанные" слова. Нет, Лимонов словно родился иностранцем, с не так, как у всех, настроенным языковым камертоном, – и научился извлекать из своего натурального "акцента" ощущение речевой свежести; слова у него как у всех, но не стерилизованные, а "живые", продолжающие "расти"; так вот в советские времена про особенно приглядных детей говорили – все из "Детского мира", а этот как будто из "Лейпцига". "Ведь вы же когда-то расстались, ведь один из вас этого захотел, патрнера ломало страданиями, может, и за пистолет хватался, если пистолет был. А теперь все сидят голубоглазые, добрые, как адвентисты седьмого дня". Добрые – как адвентисты седьмого дня! Не "на голубом глазу" – а: голубоглазые. "Ломало страданиями"; и так – вся книга, 500 страниц.
_________________________________
Александр Григоренко. Ильгет. Три имени судьбы. М.: ArsisBooks, 2013
 

Писатель Григоренко прославился романом "Мэбет": сложносочиненная имитация эпоса северных народов – труднопроницаемая, однако c авантюрным сюжетом - едва не принесли ему премию "Большая книга". "Ильгет" – вещь, не рассчитанная ни на массового читателя, ни на обычного переводчика. Быт находящихся в переходной стадии между первобытнообщинным укладом и феодализмом племен, живущих на Енисее в районе Саян, описан с таким знанием дела, а "этническая" терминология и ономастика выглядит настолько экзотично, что текст производит впечатление даже не имитации, а перевода с неизвестного оригинала, написанного на некоем языке народов Крайнего Севера. "И люди нга решили остановить Ябто Ненянга"… Настоящие ли это слова – или выдумка автора? Или ошибки, пропущенные корректорами издательства? Со стопроцентной уверенность сказать сложно. Действие романа о метаморфозах таежного жителя – то раба, то вождя племени – происходит не только в неопределенно-мифическом времени, но (похоже), еще и в 13 веке – что, впрочем, понимаешь далеко не сразу; словно для дого, чтобы сбить читателя с толку окончательно, в "Ильгете" удивительно размашистая география – действие начинается на Енисее (в стойбище Ябто), а заканчивается аж в Самарканде. Тотальный дефицит всего в сложных природных условиях тайги "компенсируется" избыточностью крови, которая здесь проливается – тунгусы, ненцы, остяки, здесь все воюют друг со всеми, рожают, убивают, режут – до бесконечности: "Тайга жила убийством. Случалось, люди поднимали оружие на родителей и собственных детей". Определенно, если бы Гомер был ненцем, то сочинял бы что-то подобное. Трудно сказать, что заставляет генерировать мифологию тайги красноярского гомера Григоренко; возможно, ощущение, что половину территории России занимает неокультуренное – и перспективное для человека с богатой фантазией – пространство, которое следует "заткать" историями и мифами.