Итальянская версия сайта

Отражения

новые переводы

Пианист и море: о русском издании романа Паолы Каприоло

Если попытаться разделить современную литературу согласно традиционной бинарной оппозиции «высокая словесность»/«массовая продукция», то помимо этих двух довольно узких сфер обнаружится обширная зона из произведений, которые в строгом смысле нельзя отнести ни к одной из них. На самом деле, в данный момент мы все чаще имеем дело с произведениями «промежуточными», которые Борис Дубин предлагает понимать как «синтетические по семантическому составу, представляемым конфликтам и проблематизируемым идеям, по функциональной структуре текста и его читательской адресации. <...> Подобные произведения практически не бывают отмечены ни идейным радикализмом, ни экспрессивными крайностями художественного бунтарства и новаторства. Но не свойственны им и отчетливые характеристики предельной массовости» (Борис Дубин «Слово – Письмо – Литература» [НЛО, 2001, стр. 315]).
 
Претензии на эстетическую неординарность далеко не всегда обусловливают ее присутствие, а стремление во что бы то ни стало углядеть наряд голого короля в творчестве некоторых авторов может оказаться настолько же беспринципным, как и отрицание a priori инновационной функции в литературе «массовой». Перевод романа Паолы Каприоло «Немой пианист» – хороший повод поговорить об этом подробнее.
____________________________

Паола Каприоло. Немой пианист. (Il pianista muto). М.: Текст, 2013. Перевод: Ольга Поляк
 

____________________________ 
 
Роман переводчицы немецкой литературы, автора целого ряда любопытных биографий «замечательных людей» (например, Рильке или Марии Каллас), сотрудника престижной итальянской газеты Corriere della Sera Паолы Каприоло о немом пианисте кажется до боли знакомым. Потерявший память музыкант в мокром фраке на пляже, психиатрическая лечебница, старый Стейнвей в зимнем саду клиники и, наконец, Музыка. Без нот, без слов, без контекста. Белые и черные клавиши. Музыка проникает в души героев (пациентов больницы) и творит немыслимые метаморфозы. Белые и черные мысли. Для кого-то Музыка – друг. Для другого – возлюбленная или соперница (как для медсестры Надин). Или даже палач (в романе старика-еврея Розенталя музыка доводит до самоубийства). Фабула «Немого пианиста» минимальна и вторична: всего несколько сюжетных линий, объединенных образом молчаливого пианиста. В этой книге больше жестов и взглядов, чем событий. И, конечно, «закадровой» музыки. Финал книги смазан. Казалось бы, раздробленные главы должны были вести к пониманию того, кто же на самом деле этот пианист. Тайна, однако, остается неразгаданной. Более того, к ней добавляются еще и мутные воспоминания о войне в Сербии. В итоге, история к концу выглядит настолько же туманной, как в начале. Вот и остается воображать, что бы произошло, если... «Немой пианист», иными словами, - полная экзистенциальная неразбериха с претензией на загадочность. А по сути – карточный домик, который при первом же дуновении складывается (в принципе, как ему и положено). Но главное — все это где-то уже было. Ну, или было почти также.
 
За последние десять с лишним лет в итальянской литературе появилась целая россыпь высококачественных «музыкальных» текстов. Прежде всего, это пронзительная «Легенда о пианисте» Алессандро Баррикко (La leggenda del pianista sull'oceano; СПб: Симпозиум, 2005; перевод: Н. Колесова) – и одноименный фильм Джузеппе Торнаторе, снятый в 1998 году по мотивам театрального монолога Novecento [1994]). «Легенда о пианисте» – волшебная, музыкальная история о человеке с необычным именем и необычайным талантом. Сюжет Барикко тоже вписывается в несколько слов: история о музыканте, который ни разу не сходил с корабля на берег. Бесконечный Океан и бесконечная Музыка. Разливающийся огнем по волнам закат. Чайки на фоне кровавых лучей. Танцующие пары и легкий соленый бриз. При помощи небольшого количества нот Барикко сыграл прекрасную пьесу о совершенстве и о стихие. Любопытный для своего времени эксперимент по созданию наполненной образностью, «музицирующей» легенды.
 
В 1995 году появился другой романтический набросок о Музыке (правда, без моря), включающий элементы детективной и одновременно интеллектуальной прозы, – «Каллиграфия страсти» Роберто Котронео (Presto con fuoco; СПб: Алетейя, 2002). Действие в этом романе сосредоточено на поисках якобы утраченной партитуры последней версии Четвертой баллады фа минор Шопена (неслучайно Котронео – автор исследования повествовательных структур Умберто Эко «Недоверие как система»). Прототипом же главного героя «Каллиграфии страсти» выступает пианист Артуро Бенедетти Микеланджели – одинокий гений, воспринимающий мир как спектакль, где с окончанием дня неизменно опускается занавес. А иначе и быть не может, ведь музыка – это страсть, двигатель чувств (однако об этом лучше почитать эстетически более убедительную «Крейцерову сонату» Льва Толстого).
 
Нельзя не упомянуть и изысканный «католический гимн» Тициано Скарпы «Стабат Матер» (Stabat Mater, 2008) — этакий внутренний монолог повзрослевшей девочки, адресованный некогда бросившей ее матери. Действие романа переносит нас в венецианский монастырь, на территории которого расположился приют для беспризорных, лишенных семьи девочек (в течение нескольких десятилетий именно в этом приюте таким же юным дарованиям, как героиня романа, преподавал сам Вивальди). В мире, наполненном печалью и существующем, как кажется, за пределами реальности, девочки воспитываются в традициях христианского милосердия – по долгу, но не по любви. Прадоксальным образом, несмотря на богатый на возможные траектории развития сюжет, имеющий чуть ли не реальную историческую основу, роман Тициано Скарпы дыхания почему-то не захватывает. Причина, возможно, кроется в том, что книга, в строгом смысле, не является ни историческим романом, ни жизнеописанием, ни сочинением о музыке.
 
Литературные переклички «Немого пианиста» можно начать с «Доктора Фаустуса» Томаса Манна (это если не нырять в пучину мировой литературы) и продолжать до бесконечности. Не говоря уже о безбрежном океане кинематографических интертекстов (сюжетную линию пережившего концлагерь Розенталя, к примеру, можно соотнести с фильмом Романа Полански «Пианист» [The Pianist, 2002]). И возникают все эти аллюзии неслучайно: любая вариация на тему «пианист и море», по сути, - удобный сценарий, в который зритель на фоне сумрачного пейзажа зимнего моря сам впишет любой смысл.
 
***
 
Поставленный на заре Постмодернизма вопрос о создании текстов общедоступных и одновременно не становящихся уступкой дурному вкусу привел, с одной стороны, к феноменам Умберто Эко (писателя), а с другой – стал катализатором появления книг, занимающих срединное пространство между откровенной беллетристикой и литературой «художественной». Между тем, еще В.В. Набоков отмечал, что словесное творчество – один из лучших питомников пошлости, причем пошлость эта особенно сильна и зловредна, когда фальшь не лезет в глаза и когда подделываемые сущности предлагается относить к высочайшим достижениям искусства, мысли и чувства. Кажется, Набокова беспокоили такие произведения, которые внешне стараются дистанцироваться от литературы «массовой», стремятся к более престижному положению в культурной иерархии, но в действительности занимаются лишь манипулированием отработанных раннее тем и приемов. Для того, чтобы стать приятным времяпрепровождением, многим текстам сегодня не хватает занимательности повествования и элементов живописующего физиологию современности «социального реализма». Иными словами, всего того, что определяет «качественную беллетристику». Отсутствие же инновационных текстовых стратегий обрекает их на вечное существование в «остановленном времени» бесконечных повторений.