Итальянская версия сайта

Отражения

новые переводы

«Душа общества» от Геннадия Киселева


Карло Гольдони. Душа общества. Перевод Г. Киселева. М.: Лингвистика, 2014
 _________________________________
 
«С самых первых шагов особое мастерство Гольдони состояло в переложении на театральный язык текущих событий светской жизни города. Прежде всего Гольдони стремился реформировать как тематическую, так и языковую составляющие традиционной системы театра дель арте с его фиксированными ролями-масками в исполнении комиков» (Кармело Альберти «Портрет "кортезана"», стр. 17).
 
Карло Освальдо Гольдони родился в Венеции 25 февраля 1707 года, в доме своего деда, большого любителя театра, и свою первую пьесу написал в возрасте 8 лет. По настоянию отца Гольдони изучал юриспруденцию, не забывая, однако, усердно посещать театр и водить дружбу почти исключительно с актерами. На путь, который принес Гольдони громкое имя, он вступил комедией «Душа общества» («Uomo di mondo», 1756, первоначальное название наброска 1738 года – Momolo cortesan [«Момоло-кортезан»]), окончательно избрав драматургию своей профессией в 1748 году. Разница между маэстро Гольдони и другими выдающимися драматургами очевидна: придворный поэт французского короля Мольер творил для парижского дворянства – Гольдони писал для буржуазии. Карло Гоцци отстаивал прежние эстетические идеалы – Гольдони заменял абстрактные персонажи-маски живыми людьми. В 1761 году Гольдони поселился в Париже и умер в Версале 6 февраля 1793 года в полной нищете, ибо Французская революция лишила его назначенной Людовиком XVI пенсии.
 
На русский знаменитого венецианца переводили всегда: достаточно вспомнить «Благодетельного грубияна, комедию из театра г. Голдония» (вольный перевод с французского М. Храповицкого, 1772), «Слугу двух господ» (пер. М. Гальперина, 1930), трехтомник «Карло Гольдони. Мемуары, содержащие жизнь его и его театра» (пер. С. Мокульского, 1933) или переводы А. Дживелегова разных комедий, среди которых «Феодал», «Трактирщица», «Забавный случай», «Ловкая служанка», «Хитрая вдова» и т.д. (Москва, изд. «Гослитиздат», 1949). Пьесы Гольдони ставились на театральных подмостках и экранизировались. Особой популярностью, пожалуй, по сей день пользуются «Трактирщица» и «Слуга двух господ»: последняя известна широкой публике как музыкальная комедия под названием «Труффальдино из Бергамо» (стоит ли говорить о том, что ломбардский город Бергамо с правильным ударением на первом слоге, по-русски навсегда превратился в БергАмо!). Тем не менее, из добрых полутора сотен пьес Гольдони на русский, как оказалось, переведена лишь ничтожная дюжина.
 
В 2014 году появился, наконец, русский перевод «Души общества». Как и пьеса «Импресарио из Смирны», также вышедшая из-под пера Геннадия Киселева в 2009 году, эта комедия входит в двуязычное издание и предлагается в обрамлении вступительных статей и с предисловием Кармело Альберти «Портрет "кортезана"».
«Таков герой моей комедии, венецианский кортезан, иначе называемый душой общества. Он был венецианцем и в начальном замысле, и хоть очень многое в комедии я переменил, я не стал менять ни родины, ни родного наречия Момоло, коего в других пределах звали бы Джироламо, ибо некоторые изящества нашего языка и отдельные нравы нашего отечества, сдается мне, более подходят для действия нашей комедии» («Автор читателю», стр. 32).
Гольдони был венецианцем в полном смысле этого слова: предлагая вместо буффонады и акробатики авторский текст, он в соответствии с этим строил свои сценические образы и подбирал социальные языковые пласты, щедро вкрапляя в итальянскую речь элементы своего родного диалекта. Из сказанного вытекает основная сложность перевода «Души общества», а именно – проблема передачи национального своеобразия, в том числе в плоскости его языкового оформления, и связанная с этим дилемма: создавать эффект «экзотики» или же сохранять идиоматичность в ущерб языковой специфике. Некоторые теоретики перевода (прежде всего, Лоренс Венути), рассуждая о возможности передачи колорита той эпохи, когда создавалось произведение, со ссылкой на идеи Шлейермахера предлагают «заражать» принимающую культуру элементами «иностранности». Возможно, данная стратегия имеет место быть, однако перевод «для сцены», неизбежно сочетающий элементы устной речи с работой над письменным текстом, совместим, кажется, только с принципом функционального перекодирования, который обеспечивает естественное восприятие памятника иноязычной культуры.
 
В Послесловии «... от трудившегося в переводе» Киселев тщательно прописал (и аргументировал) нюансы своей работы над этим текстом Гольдони, начиная с выбора названия для пьесы и с решения сохранить вошедший в русский переводческий канон облик имен (которые в оригинале являются «говорящими») вплоть до самого главного — употребления в речи персонажей городского наречия:
 
«Насытив перевод 'диалектальных' сочинений Гольдони присущим оригиналу цветом идиоматики, окрасив его подходящими для нашего времени стилистическими оттенками, такой прием дал возможность создать многоголосый текст, сложенный из двух основных регистров языка – низкого просторечного и высокого нормативного. Иначе перед читателем вновь возникнет черно-белое изображение линеарного текста, передающего лишь канву сценических событий. Перевод сузится до расшифровки, и вместо живописи явится подмалевок, этюд в приглушенных тонах» (стр. 119).
 
Благодаря воспроизведению не возраста языковых средств, но их стилистической роли с опорой на языковую стихию Д.И. Фонвизина, И.А. Крылова, А.Н. Островского и русских народных сказок в изложении Т.Г. Габбе Гольдони Киселева звучит по-русски живо и остроумно. При этом не происходит никакого «склонения на русские нравы». Напротив, своеобразие некоторых сравнений и характерные для венецианского быта детали органично совмещаются с подлинностью средств русской речи. Некоторые примеры:
 
Момоло: Поутру я заказал в гостинице мессера Бригеллы обедец для себя и двух нездешних. Да вышла такая оказия, что все мы будем столоваться в доме синьора Доктора. Бригелла требует заплатить, и мне досадно, что никто не сможет насладиться его стряпней. Не откажите в любезности навестить его от моего имени и отведать рисовое варево, дичи и всякой всячины, кою он накухарил (стр. 88).

Ср.: Stamattina ho ordenà qua alla locanda de missier Brighella un disnaretto per mi e per do forestieri. L’occasion ha portà, che andemo tutti a disnar qua a casa del sior Dottor. Brighella bisogna che lo paga, e me despiase che quella roba nissun no la gode. Me faressi el servizio de andar vualtri do da parte mia a magnar quei quattro risi, quel per de foleghe e quelle altre bagatelle, che xe parecchiae? (p. 192-193).
 
Лутро: «Этакий случай я не упущу, хоть бы и дукат в день посулили. А тут, чай, поболе выгорит. Недаром говорят: кто сам не плошает, тому Бог поможает. А кто, как я, хочет жить в свое удовольствие, тот знай не зевай» (стр. 39).

Ср.: «Mi no darave sto incontro per un ducato al zorno. E pol esser che la me butta de più. Dise el proverbio: chi no se agiuta, se nega, e chi vol sticcarla come me, e far poca fadiga, bisogna prevalerse delle occasion» (p. 144).
 
Смеральдина: Видите, синьор Момоло, каков штукарь мой братец? Сначала отказывает от дома синьору Лучиндо, а потом за какой-то жалкий ужин приглашает его в дом мне наперекор. Я готова рвать и метать. Видите, господа, из-за вас синьор Момоло решит, будто я притвора и врунья. Верьте порядливой девушке, сударь, моей вины в том нет (103).

Ср.: Vedeu, sior Momolo, le belle bravure de mio fradello? Nol vol in casa sior Lucindo; e po, per una strazza de cena, el lo fa vegnir a mio marzo despetto. Gh’ho una rabbia maledetta. Vedeu, siori, per causa vostra sior Momolo crederà che sia una finta, una busiara; credeme, sior, da putta da ben, mi no ghe n’ho colpa (p. 206).
 
Избранный Киселевым путь – это тернистый путь, которым шли выдающиеся русские переводчики, работавшие над произведениями с ярко выраженной национальной окраской: речь идет об «Илиаде» Н. Гнедича, о Шекспире Б. Пастернака или о «Дон Кихоте» Сервантеса и «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле в исполнении Н. Любимова. «Душа общества» встраивается именно в эту традицию, и виртуозная переводческая стилизация языка Гольдони дает русскому читателю уникальную возможность уловить то универсальное, о котором говорит итальянский драматург, и одновременно – испытать эстетическое наслаждение от погружения в карнавальный мир венецианской комедии.