Итальянская версия сайта

Отражения

новые переводы

Русско-итальянское "свое" и "чужое"

В чем заключается секрет писательской славы? Понятно, что механизмы успеха автора в его собственной стране и за ее пределами имеют различную природу, однако в обоих случаях на ум в первую очередь приходит критерий качества произведения. Поэтому неизменно высокими продолжают оставаться дивиденды классики. В словесности текущей все обстоит иначе, поскольку литературное "сегодня" пребывает в состоянии подвижной эволюции, не предусматривает набора непреложных истин и готовых ответов. Равно как и пантеона железных репутаций и непререкаемых авторитетов, на которые (в крайнем случае) всегда можно сослаться. А еще отсутствует необходимое для трезвого восприятия отстранение: тексты творятся здесь и сейчас, и мы являемся не беспристрастными наблюдателями с безопасной временной дистанции, а непосредственными участниками происходящего. Что же касается определяющей роли эстетической функции текстов (как "оригинальных", так и переводных), то в контексте современности этот важнейший фактор нередко уступает свое место случаю, удачному стечению обстоятельств, вовремя подоспевшей поддержке культурных грантов, получению престижных наград автора в области литературы и т. д. К примеру, дебютный роман "Одиночество простых чисел" (2008) Паоло Джордано был удостоен премий Кампьелло (в номинации для молодых писателей) и Стрега, после чего был сразу переведен на многие языки мира (включая русский: РИПОЛ Классик, 2010). Иными словами, перефразируя Ролана Барта, позицию исследователя современной литературы можно определить как объективную и ангажированную одновременно.
 
Особой благосклонностью издателей и публики всегда пользовались увлекательность сюжета, что при правильном позиционировании издания обеспечивает автору коммерческий успех, а также злободневная конкретность произведения. Например, "Гоморра" (2006) Роберто Савьяно, произведшая сначала в Италии, а потом и за ее пределами эффект разорвавшейся бомбы. Или чеченская тематика, которая, несмотря на кажущуюся исчерпанность, продолжает с легкостью конвертироваться в контекст иноязычной культуры. Огромное значение в нашем массмедийном мире имеет также факт экранизации произведения: не фильмам ли режиссера Габриэле Сальватореса по романам "Io non ho paura" [Я не боюсь, 2001] Никколо Амманити или "Quo Vadis, Baby?" [Оглянись назад, детка, 2005] Грации Верасани мы отчасти обязаны публикацией переводов этих авторов на русский в издательстве "Гелеос"?
 
В условиях засилия продукции англосаксонского разлива первостепенным стал вопрос конкурентоспособности литературы, играющей на поле своих национальных языков. Из словесности не по-английски в особо выгодном положении оказались "экзотические" культуры: кажется, именно шокирующая инаковость обеспечивает популярность таким авторам, как Ферит Орхан Памук, Харуки Мураками или, скажем, Николай Лилин. Последний — родом из Приднестровья, автор написанной по-итальянски и ставшей литературной сенсацией книги "Educazione siberiana" [Сибирское воспитание. Torino: Einaudi, 2009] (феномен Лилина, кстати, имеет аналогии и в других странах: к примеру, "немецкий" писатель Владимир Каминер). Парадокс коммерческого успеха Лилина можно объяснить лишь тем, что в его случае сработал эффект экзотического (псевдо)заполнения несуществующих понятийных лакун; кажется, эта стратегия пользуется сейчас большим успехом: Антонио Фаллико, издавший под псевдонимом Anton Antonov роман "Prospettiva Lenin" [Ленинский проспект. Milano: Feltrinelli, 2010], неоднократно упоминает в тексте "sapoghi" и "tapočki". Помимо лексических и синтаксических калек, а также цитат "на языке оригинала" ("Šob’ ja tak žil, opjat’ prišli moročit’ jajca..." [стр. 125]), "Educazione siberiana" характеризуется переизбытком "реалий". Давно и прочно вошедшие "kvas", pirožki, kaša и т. д. автор дополняет лексикой блатных песен, известных ему (рожденному в 1980 году), вероятно, по творчеству Миши Круга. Думаю, как раз такие русизмы (иногда в сопровождении авторского комментария, зачастую неточного или вовсе неправильного) и придают книге Лилина привкус достоверности: любопытно, например, что именно как «документальную» воспринял эту прозу Роберто Савьяно. Вот список наиболее употребительных у Лилина русизмов (в алфавитном порядке): baklan; Blatnоj; bugor; chodnjak; chromačij; čifir/čifirok/čifirbak; fenja; fraer; fufajka; kol’šik; obščak; padla; podstava; klava; ksiva (с переводом в скобках: "che nella lingua criminale significa documento", стр. 104); kolotuški; kontora; kosovorotka; maljava (с переводом "piccolina", стр. 104); rospica (с переводом "firma", стр. 104); tel’njaška; tulup; sacharnaja; šaška; sucha; vor/voriški (с переводом — "ladro", "ladrini", стр. 218); zakontačennyj; zentrjaška; имя одного из персонажей — Coccodrillo Žena (NB: не Gena и не Ženja).
 
Вообще, тема русизмов (и советизмов) в итальянском не нова: ограничусь здесь упоминанием хотя бы словаря "Dizionario delle parole russe che s’incontrano in italiano" Дж. Николаи (2003), который содержит приблизительно триста наиболее частотных заимствований из русского с описанием их значения, этимологии и с примерами употребления. Высокой концентрации русизмы достигают, разумеется, в посвященной России итальянской художественной прозе и эссеистике, где они служат средством создания "аутентичной" атмосферы и одновременно призваны углублять знания о стране. Однако большинство слов-экзотизмов обязано своим появлением, прежде всего, переводам. Вначале русская литература приходила в Италию в основном через французское посредничество. Так было приблизительно до 1926 года, когда Альфредо Полледро основал издательство "Slavia", специализирующееся на переводах непосредственно с русского. Постепенно пользующаяся огромным успехом и вызывающая неподдельный интерес наша классика (вернее, кочующие из перевода в перевод ошибки, странности или принятые особенности ее передачи на итальянский) породила стереотип "русскости" даже на языковом уровне. Сознательный эффект остранения заложен в основу, например, "Romanzo russo" Алессандро Барберо [Русский роман. Milano: Mondadori, 1998] с подзаголовком в виде цитаты из Мандельштама — "Fiutando i futuri supplizzi" ("Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных") и с иллюстрацией Эрика Булатова на обложке. Этот роман стилистически воспроизводит клише того, как должны звучать русские темы по-итальянски. Во-первых, текст нашпигован разного рода "реалиями" — sovkhoz, kolkhoz, pachan и т. д., а также кальками чуждых итальянскому обращений типа "bat’juški" или "pesciolino mio d’oro" ("рыбка моя золотая"). Во-вторых, роман перенасыщен русскими именам и топонимами, одно графическое обличие которых способно вызвать у среднего читателя нешуточное изумление (если не сказать отторжение: не потому ли Серена Витале в свой книге "A Mosca, a Mosca!" [В Москву, в Москву! Milano: Mondadori, 2010] для передачи русизмов отказывается от так называемой "итальянской академической транскрипции", отдавая предпочтение традиции англосаксонской?). И вот, в итальянском "Romanzo russo" фигурируют: Tanja Borisovna, Tanečka-Tanja-Tan’ (хотя речь идет об одном персонаже) или аналогичное — Nadja Stepanovna/Nadežda Stepanovna; появляется здесь также Gennadyč и даже Kaščej Bessmertnyj (который, правда, удосуживается перевода-пояснения — "Scheletro-senza-morte"). В целом, "Romanzo russo" отлично отражает ситуацию с передачей "онимов", когда заложенная в именах собственных информация лишь за редким исключением в переводе перекодируется морфосинтаксическими, семантическими или прагматическими средствами принимающего языка.
 
Все сказанное лишний раз подтверждает, что на переводчике лежит огромная ответственность, поскольку — каким бы ни было качество перевода — он неизбежно станет жить своей, самостоятельной жизнью, определяя восприятие в рамках принимающей культуры не только самого автора, но и представляемой им исходной культуры.