Итальянская версия сайта

Отражения

новые переводы

Роберто Савьяно. Гоморра (Гелеос, 2010)


Роберто Савьяно. Гоморра. М.: Гелеос, 2010 (итальянское издание: Gomorra. Milano: Mondadori, 2006). 352 стр.
_________________________________
 
Выступая вместе с Роберто Савьяно и Фабрицио Фацци в передаче "Vieni via con me" (RAI3, 08/11/2010), Роберто Бениньи говорил о том, что детям читают страшные сказки дабы донести до их сознания мысль о принципиальной возможности победить зло.
 
Gomorra вышла в издательстве "Mondadori" в 2006 году. Несмотря на то, что для волшебного превращения в "литературное" событие книге очевидно не хватает художественности средств выражения, ей нельзя отказать в широком охвате действительных (т.е. невымышленных) событий и в их строгой систематизации. Хотя и до журналисткого расследования (в данном случае — облаченного в твердую обложку) книга тоже не дотягивает: прежде всего потому, что автор излагает уже известные в целом факты, содержащиеся в архивных документах прокуратуры. Перед нами, скорее, любопытный образец "нового журнализма", модная в настоящий момент гибридная форма fiction/non-fiction с соблюдением всех формальных признаков документальной прозы, созданной по принципу:
 
"Никогда не гнаться за эксклюзивной информацией и никогда не преследовать только эстетический жест" (из главы "Combattere il male con l'arte" ["Побеждать зло искусством"] из кн. Роберто Савьяно "La bellezza e l'inferno" [Красота и ад]. Milano: Mondadori 2009, стр. 45).
 
Зато с романом Gomorra роднит далекий от холодной беспристрастности стиль изложения, предусматривающий постоянное присутствие на сцене "повествующего я", его отчетливое сердцебиение и эмоциональная вовлеченность в описываемые события.
 
В 2006 году Gomorra выигрывает литературную премию "Il Premio Letterario Viareggio-Repaci". В 2008 году выходит одноименный фильм (реж. Маттео Гарроне), и Слово Савьяно начинает звучать с экрана, достигая самых потайных уголков сознания теперь уже и нечитающей публики тоже. А жизнь самого Савьяно, отважившегося на описание преисподней итальянского общества, превращается в сущий ад: на него открывается охота, он вынужден скрываться, жить под охраной полиции:
 
"Я писал в местах десяти. Всегда в разных. Нигде я не задерживался больше, чем на несколько месяцев. Все мои квартиры были маленькими или очень маленькими. И все — без исключения — беспросветно темными. Мне бы хотелось иметь дом побольше и посветлее. С балконом или террасой: я мечтал о них, как когда-то грезил о путешествиях и дальних горизонтах. О возможности выходить, дышать, смотреть вокруг. Но никто не соглашался сдать мне такое жилье. Я лишился возможности выбирать. Я даже не мог сам подыскивать себе квартиру, не мог самостоятельно решать, где мне жить. Как только становилось известно, на какой улице и в каком доме я проживаю, мне приходилось немедленно их менять. С этим сталкиваются многие, оказавшиеся в похожей на мою ситуации. Ты приходишь смотреть квартиру, которую карабинеры с огромным трудом для тебя подобрали, как хозяин, узнав тебя, говорит приблизительно следующее: "Я испытываю к вам огромное уважение, но боюсь накликать на себя беду: мне и без того проблем хватает". Или — "если бы речь шла только обо мне, тогда — да, но у меня дети, семья, я обязан беспокоиться об их безопасности". Или еще такой вариант: "Я бы вам предоставил жилье немедленно и бесплатно, но соседи со свету меня сживут. Понимаете, люди боятся". Существует и другая категория — шакалы. Они выражают тебе свою солидарность, но просят за нее четыре цены, находя для этого отличное оправдание: "Я иду на риск, и вам должно быть известно, что за все надо платить". Но довелось мне повстречать не только страх, который часто является лишь малодушным прикрытием нежелания быть причастным к какому-то делу (в данном случае — к моему): многие люди, с которыми я даже не был знаком, готовы были предоставить мне убежище, дружбу, заботу. […]
 
Многое из написанного мною создавалось в гостиничном номере. Все гостиницы, где я побывал за эти годы, походили одна на другую, как сиамские близнецы, и вызывали во мне неизменное чувство глубокого отвращения. Комнаты в них тоже были темными. Без окон, без воздуха. […] Подчас за границей, в странах, которые я когда-то мечтал посетить, мне удавалось увидеть только гостиничный номер и профиль города из затемненного окна бронированной машины. Меня не выпускали пройтись даже с приставленной ко мне охраной. Иногда заставляли менять гостиницу каждую ночь. Чем цивилизованнее и спокойнее место, чем дальше, казалось бы, от него преступность и мафия и где я ощущаю себя в полной безопасности, тем усиленнее пытаются меня защищать - так, словно что-то может немедленно взорваться прямо на глазах. Охрана очень вежлива и прекрасно организована, но обращается с тобой, как будто в перчатках — то ли в церимониальных, то ли в ремесленных. И не понятно, кто ты — подарочная упаковка или бандероль с бомбой. А еще чаще мне приходилось жить в казарме карабинеров. Запах ваксы от солдатских сапог моих соседей-ефрейторов. В ушах — бормотание телевизора, по которому показывают футбол, и крики тех, кто вынужден отрываться от матча и заступать на вахту. Или если противник забивает гол. Суббота, воскресенье, нормальные дни нормальных людей. А ты будто попал в пустое и неподвижное брюхо огромного старого кита. Между тем, чувствуется движение на улице, до тебя доносятся крики, светит солне: наступило лето. Иногда тебе даже известно, где ты. Более того, ты знаешь, что, выйдя отсюда, за несколько минут окажешься у своего старого дома […] А еще через пять-десять минут можно дойти до моря. Но ничего этого ты сделать не можешь. Зато можешь писать. Должен писать. Должен и хочешь продолжать писать. Свойственный большинству пищущих цинизм выдает их недоверие ко всему тому, что лишено конкретной цели, четкой схемы. Или же отрешенность. Последнее — у тех, кто заботится исключительно о написании хорошей книги, с безупречно выстроенной историей; кто шлифует каждое слово ради изящности и узнаваемости слога. Только разве в этом заключается писательский долг? Разве это именуется литературой? Если так, то я предпочитаю не писать [...] Писать для меня означает […] запечатлевать слова в этом мире, передавать их как записку с секретной информацией, которую необходимо прочитать, запомнить и уничтожить: скомкать, проглотить и переварить. Писать — значит пытаться выстоять. Сопротивляться" (из предисловия "Il pericolo di leggere" [Опасность чтения] к кн. Роберто Савьяно "La bellezza e l'inferno" [Красота и ад]. Milano: Mondadori 2009, стр. 7-9).
 
Специфика современного информационно-литературного пространства заключается в том, что "если тебя не показывают по телевизову, то ты не существуешь". И Савьяно пытается достучаться до итальянской совести, разума и здравого смысла с телеэкрана (прежде всего, в программах "Che tempo che fa" и "Vieni via con me" на канале Rai3), справедливо усматривая в этом наиболее эффективный способ быть услышанным. Он использует телевидение как трибуну для своего полифонического рассказа об Италии, градус правдивости которой определяется по едва ощутимому пульсу, пробивающемуся лишь в самых потайных уголках местной хроники:
 
"указывать на ошибку, предупреждать о бедствии, отважиться на обличение зла или даже просто на то, чтобы заговорить о нем, спросить о нем, требует жертвы. Влечет за собой риск. Бегство. Смертельную опасность. Все это происходит в Италии" (Роберто Савьяно "La bellezza e l'inferno" [Красота и ад], стр. 53).
 
При этом Савьяно полностью отдает себе отчет в том, какую опасность может таить в себе его стремительное превращение в медийного персонажа:
 
"преследовал меня и другой страх — страх перед собственным образом. Страх перед тем, что, выступая слишком часто, я могу превратиться в 'героя', и в этом случае рискую перестать быть тем, кем хочу продолжать оставаться" (Роберто Савьяно, "La bellezza e l'inferno" [Красота и ад], стр. 15).
 
Силой своего слова автор "Gomorra" последовательно противопоставляет Слово молчанию - замалчиванию - лжи (рецензия на кн. Савьяно "Слово против каморры", 2010). И, наверное, не столько даже книги, сколько именно "медийный" обличительный голос Савьяно продолжает вызывать лавину ярости и самой злостной критики со стороны наиболее видных итальянскиx политиков. Сильвио Берлускони указывает на него как на одного из творцов "отрицательного образа" Италии (газета "La Repubblica", 2010/04/16): а ведь в действительности итальянская мафия в мировом контексте занимает весьма скромное, лишь шестое (!) место, хотя — да! — является самой известной, и все, разумеется, по вине таких книг, как Gomorra, или фильмов типа Спрута, создателей которых премьер министр Италии (была б его воля) — "задушил бы" ("душили и душили, душили и душили, душили и душили!.."). А совсем недавно свое возмущение "клеветой" Савьяно, открыто заявившего о связях калабрийской мафии "Ндрангета" с национал-консервативной партией "Lega Nord" (выступающей за образование самостоятельного государства Падания со столицей в Милане), выразил министр внутренних дел Италии Роберто Марони. Не остался в долгу и редактор "Il Giornale" Витторио Фельтри: в своем резком комментарии по поводу разгоревшейся полемики (18/11/2010) он посоветовал "синьору Гоморра" не питаться иллюзиями относительно того, что он имеет право лить грязь на тех, кто в этой стране "оплачивает все счета" (т.е. на жителей Севера), не приминув в оскорбительном тоне напомнить о том, что Комо — "это вам не Торре Аннунциата, а Брешиа — не Корлеоне".
 
Берлускони, кстати, как всегда оказался поразительно дальновиден. Вот, пожалуйста, Лев Данилкин в своем отзыве на русское издание книги называет ее "путеводителем по истории и современности самого депрессивного региона Италии и […] патетической ламентацией объятого смятением рассказчика, оплакивающего итальянское общество, которое само не знает, что уже давно живет в постапокалиптических условиях — УЖЕ свершившейся социальной катастрофы. […] И, надо сказать, ездить после этой книги по Италии как раньше — с муратовскими "Образами" под мышкой — как-то странно" ("Афиша", 23.11.2009). Очевидно, все-таки не случайно в финале статьи "The tv show that shocked Italy" (посвященной как раз программе "Vieni via con me") звучит предположение, что породившее Берлускони ТВ в недалеком будущем станет его же могильщиком (John Lloyd, "Financial Times", 27.11.2010).
 
На круглом столе "Литература - это провокация?" (Москва, 28/09/2010) неоднократно звучала мысль об отсутствии на итальянском литературном горизонте нового Данте. Савьяно, конечно, не Данте, но он, тем не менее, отважился показать современный Ад, и его небезопасные книги являют собой ярчайший пример исключительного гражданского акта. Да, не всякий текст становится Литературой, но Gomorra, думаю, все-таки вошла в историю как роман-провокация, который вернул "литературе" ее высший смысл.