Итальянская версия сайта

Публикации

Сортировать

[]

Кирилл Медведев: "Пазолини как никто другой чувствовал все слабые и темные места Италии"

текст: Александр Юсупов

Кирилл Медведев (р. 1975) - автор ряда поэтических сборников (в т.ч. "Вторжение", 2002, "Тексты, изданные без ведома автора", 2005, "3%. Стихи, 2007), переводов публицистики и стихов П.П. Пазолини, прозы Ч. Буковски и других англоязычных авторов, основатель "Свободного Марксисткого Издательства", участник Российского Социалистического Движения. Среди последних переводческих и издательских работ К. Медведева - антология "Новая молодежь" ППП, куда вошли фриульские стихотворения Пазолини, написанные с 1941 по 1974 г., и книга Альдо Нове "Мария и новые бедные" (СМИ, 2016).

А.Ю.: Как вы пришли к переводу? Каким образом связаны для вас поэтическое творчество и перевод? У кого вы учились?

К.М.: Пришел к переводу подростком, когда понял, что получаю странное удовольствие от перевода любимых рок-текстов на английский. Это какой-то особый способ отношений с миром, я бы сказал, бескорыстное присвоение. Ты переводишь кого-то, кто-то переводит тебя, ты подключаешься к такому свободного обмену и присвоению знаков и стоящих за ними реальностей. Пишешь что-то про себя и подписываешь своим именем, но это тоже в каком-то смысле перевод, объективация, присвоение, трансляция чужих невыраженных чувств, которая может быть полезна или даже жизненно необходима для кого-то третьего. В этом есть особый элемент коллективности, бескорыстия, того, что противостоит всякой попытке наклеить собственную бирку и приватизировать, сказать "это - мое". Все мы любим, конечно, когда нас хвалят и платят деньги за наш труд, но честный взгляд на литературу, на текст как на пространство общего сильно меняет и взгляд на себя, на свою субъективность, на то, в какой степени ты создан чужим трудом, и в какой степени реализуешь этот чужой труд через собственный. Я учился в Литинституте у покойного Владимира Харитонова, он переводил, например, английского классика Джона Филдинга. От него я усвоил, что перевод это такое огромное здание, требующее ежедневных тяжелых, но и приятных усилий, особого состояния, ритма жизни. Мой ритм жизни и специфические интересы, увы, не позволяют переводить крупные романы, а скорее стихи и публицистику, но этот потерянный переводческий рай до сих пор волнует.

Считаете ли вы, что в отечественной школе перевода произошла смена поколений? Имеет ли смысл говорить о школе перевода как коллективном явлении - или все решает талант переводчика-одиночки, который переводит - или приводит - автора в пространство своего родного языка?

О советской школе перевода в общих чертах можно было говорить, сегодня же есть просто разные подходы к переводу, реализуемые с большим или меньшим профессионализмом. Если советский подход гарантировал твердый средний уровень качества как за счет некоторого усреднения, отсечения крайностей - идейных, эстетических, так и за счет государственной, нерыночной поддержки переводческого труда, то сегодня среднего уровня нет как из-за отсутствия единого переводческого канона, так и потому что труд переводчика никак социально не защищен. Ведь переводческая школа это не только определенная техника, это вся система отношений, ресурсы и идеологические установки. Например, по советским переводам поэзии республик хорошо видны все противоречия колониализма и модернизации, которые заключались в во всем советском проекте. С одной стороны, это "коренизация", развитие, поддержка национальной интеллигенции и ее вовлечение в общесоюзную жизнь. С другой стороны, поэзия народов с присущими ей самобытными ритмами и образами приводилась к усредненному качеству русскоязычного советского стихосложения. Порой от инициативы переводчика может многое зависеть, ведь он может смелее и независимее в своих жестах, чем издатель, который в большей степени исходит из конъюнктуры. Лично мне хотелось бы участвовать в большой издательской, просветительской программе в рамках амбициозного антиколониального проекта, заполняющего советские лакуны, предлагающего новый формат отношений между культурами на постсоветском пространстве. Хотелось бы издавать таких авторов, как участник украинского "расстрелянного возрождения" Майк Йогансен или, например, памирских поэтов, за судьбой которых стоит история запрета на шугнанский язык в конце 30-х годов, когда он, видимо, стал восприниматься советской властью как "сепаратистский" по отношению к Таджикистану.

Альдо Нове. Мария и Новые бедные. СМИ, 2016

Совсем недавно вышла книга Альдо Нове, составителем которой вы являетесь. В её подготовке принял участие целый ряд известных переводчиков. Расскажите о работе над этой книгой.

Изначально идея была в том, чтобы к приезду Нове в Москву на поэтическое биеннале издать его поэму "Мария", переведенную Алешей Прокопьевым. Этот проект предложили нашему издательству и мы решили объединить поэму с текстами из книги Нове "Новые бедные", публиковавшимися на сайте "Часкор". Новые бедные, интервью с которыми вошли в книгу Нове, сделанную по заказу левой газеты "Репубблика", это итальянцы, которые живут на 250 евро в месяц, первое поколение после Второй мировой войны, живущее хуже предыдущего. Из-за этого уходит перспектива прогресса, вера в то, что технологическое развитие автоматически ведет и к повышению уровня жизни, стиранию границ, исчезновению государств... Соответственно многое меняется в культуре, уходят вульгарно-прогрессистские картины мира, заново осмысляются традиционные формы, которые, как казалось прежде, принадлежат консерваторам - религия, патриотизм, или, например, традиционные формы стихосложения. Вот этот объем мы выразили в книги Нове, совместив две его очень разные работы. Но в первую очередь это, конечно, заслуга автора и его широкого творческого диапазона.

Сейчас многие авторы уходят из литературы в смежные пространства, не только в музыку, но даже в синтетические виды творчества, скажем, в перформанс. Альдо Нове близки подобные сочетания жанров. Говорит ли это о том, что литература как метод уходит на второй план? Или другие виды творчества (или создание новых видов) связано с большей свободой самовыражения?

С одной стороны, для писателей это элементарная возможность привлечь внимание к своей литературе. Важно, что таким образом приобретается возможность выхода на разные аудитории без обязательного эстетического компромисса в каждой отдельной сфере. Например, актуальная поэзия вещь по определению непростая, нагруженная контекстами, требующая определенной работы. Автор, я думаю, должен всегда быть готов объяснить стороннему читателю, почему ему поэзия так устроена, о чем она и для чего она нужна, но он не должен понижать эстетическую планку. А если ты поешь песни, то у тебя простая задача - напрямую доносить свои чувства до слушателя, не менее почетная задача. То же самое можно сказать про публицистику, в которой ты можно напрямую выражать свои политические взгляды, и художественную литературу, где ты выражаешь их в естественной среде, в рискованном конфликте с другими идеями, с материей реальности, которая противостоит жестким схемам и патетическим лозунгам. Каждый медиум перестает казаться уникальным, роль поэта, писателя или, например, рок-исполнителя уже не кажется мессианской, но в каждой остается свой смысл.

Давайте поговорим о Пазолини: как вы начали переводить этого автора, кем он для вас является, какими были первые его тексты, с которыми вы имели дело?

Первые стихотворения я перевел девять лет назад, это была "Баллада о матерях" и "Баллада о насилии", потом его известный текст "Компартия - молодежи" 1968 года, в котором он несколько провокационным образом декларировал свою поддержку полицейских, подавлявших студенческие волнения. Мы издали в СМИ это стихотворение с полемикой, это был один из бестселлеров нашего издательства.

П.П. Пазолини. "Компартия — молодежи!" Стихотворение 1968 года и дискуссия о нем. СМИ, 2008

Пазолини как никто другой глубоко чувствовал все слабые, темные места Италии, ее мучительный переход от архаичного, аграрного, да еще и пропитанного фашистской идеологией общества к неокапиталистическому, потребительскому. И проживал со страной, с крестьянами, рабочими, студентами, интеллигенцией все вехи этого пути, от Сопротивления, в котором погиб его любимый брат, что стало сильнейшей травмой и источником мрачного вдохновения на всю жизнь, через послевоенные надежды на прорыв к социализму под руководством огромной и очень мощной Компартии, к разочарованию и постепенному встраиванию партии и всего коммунистического дискурса в либерально-потребительскую историю, то, что, стало для Пазолини основной темой еще с 57 года, когда он написал в "Прахе Грамши" о том, что "наша история закончена". И вот благодаря разносторонним талантам и амбициям, с одной стороны, и тому, что он каждой клеткой переживал эти перипетии истории, трансформировавшие его изнутри, Пазолини создал недосягаемую модель политизации - как взаимодействия самых разных пластов эстетики, политики, личной, сексуальной сферы, повседневности. Он все время как бы вновь настраивал своего рода взаимоотражающиеся плоскости жизни, искусства и политики, жил и действовал, и в итоге погиб в этих отражениях. Это неподражаемый, ни с чем не сравнимый, и думаю уже неповторимый прорыв.

Расскажите о ваших переводах его стихов: я читал, что вы специально ездили "на местность", чтобы послушать, как звучат стихи Пазолини в исполнении местных жителей, носителей диалекта.

Я перевел большую часть его ранних фриульских стихотворений, вошедших в книгу 1954 года "Славная молодежь", а также их переделанные варианты, вошедшие в предсмертную книгу "Новая молодежь". В этих переделках Пазолини выразил распад языка своей молодости и той аутентичной крестьянской реальности, которая порождала когда-то эти стихи и сформировало его самого. В городке Казарсе во Фриули он жил с начала 40-х в доме родственников матери, там случилось и, наверное, самое важное событие в его жизни - переход от эстетического очарования фриульским языком к политизации этого увлечения через участие в борьбе фриульских крестьян за землю. Там он увлекся идеями фриульского автономизма и там же вступил в Компартию. Я побывал в Казарсе благодаря кинокритику Джулиано Вивальди, познакомился там с Анджелой Феличе, директором центра Пазолини, и действительно просил ее и других жителей просил прочитать стихи Пазолини в оригинале. Садовник центра Пазолини в ответ попросил меня почитать по-русски Есенина, у него были с собой распечатки, оказалось, что его сын изучает русский язык. Главное впечатление от Казарсы - то, кто каждый встреченный нами пожилой житель городка знал Пазолини лично. Анджела познакомила нас с Луиджи Колюсси, уже, к сожалению, покойным другом и учеником Пазолини с начала 40-х. Пазолини тогда организовал народный хор, для которого писал стишки в фольклорной традиции. Колюсси пел тогда в этом хоре и исполнил одну из песен для нас, есть видео. В том же кафе, где это происходило, мы случайно познакомились с другим пожилым мужчиной, который также был знаком с Пазолини, и на наш вопрос, когда он последний раз его видел, ответил - когда нес его гроб. (Поэт похоронен рядом с матерью на местном кладбище). Местные жители гордятся Пазолини, но с другой стороны, как мне показалось, немного ревнуют его к мировой славе кинорежиссера - для них он в первую очередь свой местный поэт, певец их малой родины и языка.

Дом Пазолини в Казарсе.

Считается, что автору важно уметь преодолевать условности, ломать стереотипы. Есть ли какие-то условности в работе переводчика? Есть ли стереотипы, связанные с традицией, школой перевода и т.п., с которыми вы сталкивались? Как бы вы определили характер взаимоотношений писателя и переводчика - это своего рода творческий союз, абсолютно независимые друг от друга фигуры, альпинисты, идущие один следом за другим, игроки по правилам, разница между которыми - автор устанавливает правила, переводчик старается их не нарушить и транслировать читателю - или как-то ещё?

Мне всегда казалось, что главная и самая сложная задача переводчика - не использовать чужой текст для собственного самовыражения. Но в этом императиве есть и негативная сторона - в среднем стихотворные переводы получаются более гладкие, более усредненные, чем оригинал, ведь поэт часто намеренно идет на смелые нарушения тех или иных норм, у переводчика же меньше пространства для риска. Но какая-то смелость всегда нужна и всегда большой вопрос, каким образом совмещать обе задачи. Мне иногда хочется сделать чисто русское стихотворение, за которым ощущалась бы узнаваемая традиция и литературная выучка, но чаще всего важнее другое - перенести на русскую почву интонации, звучания, а значит и смыслы, не очень привычные для русского восприятия. Иногда для этого подходит некоторый буквализм, иногда другие приемы. В случае с фриульскими текстами Пазолини, например, задача была особенно сложная - передать с одной стороны, размер фриульского подлинника, по крайней мере, его примерный русский аналог, с другой стороны, попытаться донести особую первозданность этого языка, избежать излишней гладкости, попытаться реконструировать ощущение итальянского читателя от столкновения с этим языком. Это задача, которую в каждом стихотворении приходилось решать по-своему. В книгу включено несколько переводов Пазолини на русинский язык, сделанных моим товарищем из Украины Денисом Пилашем. Это тоже попытка смоделировать связь между итальянским и фриульским, как менее литературно разработанным и потому более лирически непосредственным языком.

Вы как руководитель "Свободного марксистского издательства" наверняка принимаете некие "сигналы" от читателей; чего ждут от итальянской литературы?

У нас все-таки издательство политическое, мы почти не издаем художественную литературу. Поэтому запросы специфические - это в первую очередь, как теория, нон-фикшн, фикшн, касающиеся переломных моментов в истории. Например, конец 60-х и 70-е годы, когда Италия, как в своем роде и Чили, стала площадкой борьбы за будущее, а именно, за то, какую роль в наступающую постиндустриальную эпоху будут играть исключенные, непривилегированные слои - не состоящие в традиционных профсоюзах работники, молодежь, мигранты. Мы знаем, что эта борьба закончилась глобальной победой неолиберализма, в результате которой исключенными, лишенными регулярной работы, трудовых прав, базовых социальных услуг становится большинство. В России издаются книги философов-постопераистов, вышедших из леворадикального активизма того времени - Негри, Вирно, Лазаратто, но мало знаний об историческом контексте, о том, каким образом эта влиятельная школа мысли вырастала из конкретной политической ситуации, начавшейся в "горячую осень" 1969 г. Есть роман Нанни Баллестрини, свидетеля и участника событий Vogliamo tutto, "Мы хотим всего", его издание было бы очень уместно в России. В левой среде есть огромный запрос на Антонио Грамши, мало какой философ настолько актуален для современной политики. В Испании не так давно возникло массовое политическое движение "Подемос", созданное университетскими интеллектуалами, в огромной степени ориентирующимися на Грамши, на его теорию гегемонии и другие идеи. Это классик левой мысли, который до сих пор способен менять политику напрямую, к нему огромный интерес, в том числе в России, где антисталинистские левые никак не могут выйти из интеллектуального гетто.

Кирилл Медведев читает стихи на форуме DisAccordi в Москве

Не раз слышал от итальянцев, живущих в России, следующий комментарий: Россия - terra incognita, эдакая "оборотная сторона" Италии, где в категорию правил жизни нередко возведено то, что в итальянском менталитете существует на уровне подсознания. Есть ли у Вас схожие ощущения относительно Италии?

Я не очень люблю понятие менталитет, но есть что-то узнаваемое в любви, вернее любви/ненависти к родине со стороны того же Пазолини. Родине в чем-то провинциальной, архаичной, с древней и классической культурой, с несоразмерными колониальными амбициями, с позором прошлого и зависимостью сегодня (американский диктат после войны переживался тяжело), с конформизмом и коррупцией, с вечными колебаниями между желанием политического или культурного реванша и соблазном раз и навсегда продать себя с потрохами, чтоб никакие амбиции больше не мешали конформной службе, цинизму и потреблению. "Казарма, семинария, всеобщий нудистский пляж, большое казино!" - как писал Пазолини в стихотворении "Моя страна" (перевод Алексея Ткаченко-Гастева). Вот такое восприятие и неотделимая от него парадоксальная любовь к родине - мне кажется, в этом есть что-то очень близкое нашей культуре.

Что произошло с понятием "интеллигенция" в XXI веке? Как Вы относитесь к движению "каннибалов" в итальянской литературе — писателей, сознательно (как Альдо Нове) "обнулявших" стиль, чтобы предельно жестко передавать реальность?

Слухи о смерти либо неактуальности "интеллигенции" преувеличены, ее миссия насущна как никогда, в первую очередь в полупериферийных странах, в Третьем мире, где мы видим либо исход интеллектуалов на Запад, либо их встраивание в местные, чаще всего провластные, госконсервативные конъюнктуры. Поэтому у интеллигенции полупериферийных стран есть, мне кажется, важная миссия - сохранять и вырабатывать заново прогрессивный горизонт, соединяя его с прогрессивной стороной локальных историй, культур, религий. Требуется новая интеллигенция и в Первом мире, где основные политические решения, отданы на откуп политикам и так называемым экспертам, активистам же, неравнодушным людям оставлено волонтерство, то есть по сути исправление ошибок тех, кто дерегулирует рынки и развязывают войны, вызывая хаос и потоки беженцев. Новая интеллигенция должна не просто заниматься социально одобряемыми делами, не просто формулировать и реализовывать нормы, претендующие на универсальность, нарабатывать репутацию и социальный капитал, но и снова претендовать на универсальные решения, на прямое воздействие на власть и на участие во власти, для того, чтобы основные проблемы - бедности, образования, адаптации мигрантов - решались демократическим путем, а не кучкой экономистов за закрытыми дверями. Отдельная проблема - СМИ. Украинский и сирийский конфликты показали, что никакие претензии на профессионализм не мешают чудовищно тенденциозному или откровенно лживому освещению с разных сторон. Как журналистам "жить не по лжи" вопреки корпоративным или государственным заказчикам, мягкой внешней или самоцензуре - опять же чисто "интеллигентская" проблема.

Если бы мы попытались - немного в духе Горького - составить личную библиотеку Всемирной литературы Кирилла Медведева - какими оказались бы первые три книги, которые вышли бы в этой серии?

Мне кажется, одна из главных проблем сейчас это утрата чувства истории. Человеку все сложнее почувствовать историческую канву, логику истории именно потому что все сложнее соотносить ее с личным опытом. Масскульт, пусть даже и качественный, адаптирует классических героев, а вместе с ними и авторов, под стандарты современного сознания, выхватывая их из исторического контекста. Вневременность понимается именно так. На самом деле, как сказал Матисс, великое искусство особенно глубоко отмечено печатью своей эпохи. Поэтому, мне кажется, все важнее роль литературы, особенно поэзии, именно как документа, в котором личное уникальным образом неотделимо от исторического и именно поэтому ценно и вневременно. И я составлял бы сборники, антологии, например, Данте-Уитмен-Маяковский, в которых влияние великих авторов друг на друга подавалось бы через взаимосвязь исторических контекстов, в которых они жили, и наоборот. Так можно пытаться вернуть современному человеку чувство истории.

  • Комментарии [0]

    Оставить комментарий